Айдер Асанов

Майстерня Айдера Асанова, фото для тізера

Айдер Асанов

Історії життя українців, зібрані в межах проекту "Україна активна: загоєння минулого", літо 2010 р.

Неділя, 17. Травень 2015

Історія життя Айдера Асанова

Айдер Асанов – єдиний у світі майстер кримськотатарської філіграні зі срібла. Він народився 1928 року в родині ювеліра, де ця майстерність передавалась із покоління в покоління. З дев’яти років Айдер допомагав своєму батькові в майстерні. У 1944 році сім’ю було депортовано. Айдер працює 5 років на заводі в Ташкенті. Там поступає в художнє училище, але мусить його залишити, щоб повернутися на завод і заробляти гроші на сім’ю. До Криму Айдер-ага повернувся лише 1990 року, де в їхньому домі в Бахчисараї вже мешкали інші люди. Довелося починати все з нуля. З 2000 року майстрові вдалося започаткувати ювелірну майстерню в Бахчисараї, має учнів. Син майстра – відомий музикант, а донька-студентка також узялася за справу батька.

Айдер АСАНОВ - АА
Україна активна – УА

УА: Айдер-ага, расскажите, пожалуйста, историю своей жизни.

АА: Я родился в двадцать восьмом году. Окончил я семь классов в татарской школе, а тут война началась. Во время войны забрали отца, дядь, братьев – всех забрали, мобилизация была полнейшая. Мы остались с матерью, у меня ещё был братишка. Два с половиной года были в оккупации, здесь в Бахчисарае жили немцы. Не была лёгкой эта жизнь – и голод, и дискриминация.... Два с половиной года мы прожили в немецкой оккупации, без отца, без поддержки, только с матерью. В 41-м году мне было тринадцать лет. Так как мы жили очень тяжело, мы так радовались, что пришли наши, что Красная Армия нас освободила. В апреле месяце, не помню точно, где-то 10-15 апреля, освободили Крым, только не Севастополь – в Севастополе война продолжалась ещё восемь месяцев. А 18 мая, то есть чуть больше месяца прошло, нас отсюда депортировали. Это была очень страшная вещь. В 12 часов ночи во все дома заходили, давали двадцать минут срока, чтоб подготовить всё, выйти и сесть на брички, на машины, которые подавались к дому. Потом закрыли нас в товарные вагоны (это сейчас в красивых вагонах ездят) и увезли отсюда в Среднюю Азию.

Мы попали в город за 150 километров от Ташкента: станция Голодная Степь, город Мирзачу, что на узбекском языке означает то же самое – голодная степь. Там ничего не росло, соленая земля, подпочвенные воды. И этот край наше правительство решило освоить, чтоб там хотя бы рос хлопок. Вот на этих полях мы были. Но, благодаря случаю, нам удалось переехать в Ташкент и работать на заводе.

13 октября 1944 года я переступил порог завода. Начал работать токарем, прошел все специальности, которые на заводе были. А этот завод ремонтировал трактора и моторы к этим тракторам.

Каждый месяц каждый татарин, маленький или большой, должен был пойти в комендатуру и показаться, что он не убежал; расписаться, что кроме той деревни, где живет, никуда не будет отлучаться. Кто отлучался, давали 10-15 лет тюрьмы. В таких условиях мы жили...

Через пять лет я захотел учиться, но нам это не разрешалось. Я всё-таки писал в ЦК, писал правительству, много раз, и в 1949 году мне разрешили. Я поступил в художественное училище. Закончил три курса и дальше не смог учиться, потому что жизнь была очень тяжелой, отец заболел. И так оставил я художественное училище. Опять пошёл на завод. Работал мастером, освоил ещё специальности. Короче говоря, с 44-го я двенадцать лет был в депортации.

Потом была перестройка, кто мог, начал возвращаться. Мы с семьёй с большим трудом вернулись в Крым. Нас несколько раз переселяли. Меня, как специалиста, взяли на работу, и я проработал десять лет в мастерских. Работал там, где можно было кусок хлеба найти.

И только в 2000 году я сделал мастерскую. Трудности и здесь были. Мы с ребятами разобрали сгоревший электродвигатель, взяли медный провод и сделали национальный пояс и таблетку. Ну а потом начали продавать их и покупать инструменты. Ещё мы не освоили отливание, чернь и чеканку. Это тоже очень красивые национальные работы. Все интересно, но пока что нет возможности. Будет возможность, будет здоровье, вот лет десять-пятнадцать даст мне Бог – сделаем ещё много.

УА: Есть у вас братья, сёстры?

АА: У меня только брат, он младше меня, тоже филигранью занимался. Но, к сожалению, не сумел вернуться сюда. У меня жена есть, два сына и дочка. Старший сын известный композитор, живет в Киеве. Второй живет в Керчи, тоже музыкант. Дочка музыку бросила, увлеклась сильно ювелирным искусством. А сыновья не хотят этому научиться, им кроме музыки ничего не надо. У старшего сына есть своя студия, он сам пишет музыку и сам же её исполняет. Пишет на татарском, на украинском, на русском.

УА: Откуда у ваших детей такая любовь к музыке, ведь тяжёлые времена были?

АА: Это, наверное, мозги такие. Старший сын, который композитор, с четырех лет начал музыку писать. В музыкальной школе до половины учился, его сразу забрали в училище, после училища – консерватория. Маленький был, пришёл домой и говорит матери: "Готовьте кушать. Я голодный". А сам садится за фортепиано. Кушать подали, зовут: "Встань!" – "Нет". "Встань!" – "Нет". Ну, у жены то же самое. Братья, отец, дядя – все были музыкантами, заканчивали гимназию и знали, что такое ноты.

УА: Чем занималась ваша мама?

АА: Она никогда не работала, но дома она помогала. Есть такие второстепенные работы, которые можно дома делать. Правда, не было у нас женщин-ювелиров. Моя дочь – первая. Она шестнадцать лет преподавала фортепиано, а когда я начал заниматься филигранью, она увидела: "Нет, я научусь! Нет, я буду делать!". Слава Богу, оказалась очень способная. Сегодня она в Киеве на выставке.

УА: У кого Вы учились искусства филиграни?

АА: Я у отца своего учился, а мой отец учился у дяди своего. У меня все – и дед, и прадед старались, если у ребенка есть способности – создать условия, чтоб он учился на ювелира.

Шесть лет назад была международная выставка, я в ней участвовал. И там одна женщина долго смотрела, потом спрашивает: "Скажите, пожалуйста, какого народа эта красота?". Я начал объяснять. Она работает старшим научным сотрудником музея в Киеве, и в их фондах много этих вещей. Даже работники музеев не знают, что это татарская филигрань.

В 78 году по протоколу почти все изделия были розданы по музеям Советского союза: Москвы, Харькова, Киева, Днепропетровска, Запорожья. Раздали все эти экспонаты. Много мусульманских вещей раздали по протоколу. Один сдал – другой принял. Понимаете? И они не ценят это, для них это совсем чужая вещь, а для наших семей это была бы ценность. Мало того, в 41-м, в 42-м и в 43-м году немцы много вывезли. А недавно, месяца два-три назад, Австрия вернула несколько экспонатов из филиграни и очень много вышивки. Каждая девушка, выходя замуж, уже должна была свою пачку вышивки к новому дому приготовить. Кто-то сберёг, с депортации вернулся – отдаёт в музей. Ведь если нет культуры – нет народа.

УА: Расскажите, пожалуйста, о крымскотатарской филиграни.

АА: Будущей невесте обязательно дарили большой пояс, таблетку для шапочки, нагрудное украшение. Это было в обязательном порядке. Поэтому здесь много было мастеров по филиграни, и раз потребности много, тут и конкуренция была. Каждый старался сделать свою работу лучше, чтобы продать, чтоб отличиться. Филигрань в Крыму очень развита и она лучше всех филиграней, которые есть: кавказские, азиатские, турецкие, арабские. Хотя она занимает много времени, требует много умений, но зато получается очень красивая вещь. Много мастеров филиграни было именно в Бахчисарае. Бахчисарай был столицей ювелиров. Несколько человек было в Симферополе, три-четыре человека – в Феодосии, где-то пять-шесть человек – в Евпатории, а в Бахчисарае было около тридцати. Здесь целый квартал ювелиров был. Все жили здесь – родственники, сыновья. И я родился здесь. Дом сохранился, его переделали – пристроили второй этаж. Дедушкин дом тоже целый, но там живут другие люди.

В сорок четвертом году крымских татар принудительно выслали в Среднюю Азию. Среди них были мастера филиграни и, к сожалению, за эти пятьдесят лет они не вернулись, были там похоронены. Остался один я. У меня отец, дед, прадед – все были филигранщики. И вот, вернувшись уже через полвека, я очень захотел, чтобы эта филигрань не умерла, захотел восстановить её. Нелегко было все это делать, потому что у наших руководителей денег нету, но Турция помогла, общественная организация "Возрождение Крыма", Польша, Америка чуть-чуть. Так мы набрали инструменты, материалы, арендовали помещение и начали подбирать учеников. Ребят очень было много желающих, но сейчас есть четырнадцать человек – мастеров. Многие из них получают высшее образование.

Филигрань – это такая вещь... Не каждому даётся делать. Это как музыка – не каждый же может быть музыкантом или художником. То же самое филигрань – здесь надо видеть красоту, иметь фантазию.

УА: Где этому учат?

АА: В Симферополе есть университет, где есть отделение художественного металла. Вот там три-четыре-пять человек уже защитились бакалаврами. Ещё год – и специалистами будут. Вот моя дочь сейчас защищается во Львовской академии искусств, там уже более обширно всё. Мы хотим, чтобы они имели высшее образование, чтобы было дальнейшее развитие.

УА: В депортации крымские татары занимались филигранью?

АА: В депортации мы очень мало этим занимались, потому что, вопервых, голодному человеку украшения не надо, во-вторых, большевики за это очень наказывали. При советской власти было очень тяжело. Правда, сроки небольшие, но на два-три года сажали мастеров.

УА: Ваша жизнь наполнена разными событиями... Как изменялось ваше отношение к стране, в которой живёте?

АА: Режим коммунистический уже ушёл. Но глубокий след оставил, конечно. Наказал меня не один раз. И не только меня – вообще весь наш крымскотатарский народ. Было много случаев после 89-го года, когда были массовые возвращения крымских татар. До этого людей переселяли по несколько раз. Ночью пришёл, разбудил, на машину поставил – и едь в Тамань. Или Мелитополь, или Новоалексеевку, за пределы Крыма. А на дома, которые начинали строить, пускали бульдозеры, трактора, чтоб свалить. И сваливали. Люди оставались без ничего. Ну какое может быть отношение, сами подумайте.

УА: Как, среди белого дня с бульдозером могли приехать?

АА: Да, среди белого дня.

УА: И говорили почему?

АА: Чтобы из Крыма уехать.

УА: А соседи? Не было кому заступиться?

АА: Все боялись заступиться...

УА: Как сейчас относитесь к стране, в которой живёте?

АА: Я в политике не разбираюсь... Ещё много надо делать. Ведь нас ещё не... не реабилитировали. Сейчас вот борьба идёт за то, чтоб, во-первых, реабилитировать, а, во-вторых, дать землю. Ничего больше не надо. Землю выделяй – я буду строить. На главную мечеть в Симферополе землю уже давным-давно наметили, а вот оформить не дают. Каждый крымский татарин по три кирпича привёз в Симферополь на строительство этой мечети, сотни тысяч кирпичей перетащили. Украинцы тоже таскали кирпичи для этой мечети. И только сейчас начнётся строительство. То же самое с участками для строительства домов.

После того, как депортировали нас, все города и деревни Крыма переименовали в другие. Нужно вернуть все названия. Остался Бахчисарай, потому что такой заметный город, остался Судак, Джанкой. Евпатория была Гезлев. Работы много...

УА: Что пожелаете сейчас своему народу?

АА: Прав для людей, для проживания, и всё, что вытекает из всего этого. Крым – родина моя. Здесь я родился, здесь родился мой отец, дед, прадед. Это родина татар. Я родился здесь, а не имею права взять землю, чтобы построить дом. Дайте эту землю, чтоб я мог строить. Сколько домов, сколько скотины, сколько всего оставили татары. Сейчас признали, что это был геноцид. Так верните хотя бы деньгами.

УА: Что нужно для восстановления дружеских отношений между крымскими татарами и украинцами?

АА: Они сейчас, по-моему, могут вместе жить. Депортация разрушила многое, и восстановить это очень тяжело. Тогда была такая агитация, что татары предатели. Это осталось у людей, так что перестроиться будет тяжело. Я был во всех городах Украины с выставками, и вместо признания иногда такое слышал. Слово "крымский татарин" тяжело воспринимается, а многие не знают ничего.

УА: У многих национальностей есть обычаи примирения, есть ли такие обычаи у крымских татар?

АА: Ну, уже как-то при советской власти не совсем-то придерживались обычаев всех. Это почти что запрещалось. Девчонки колечки, серёжечки в школу не надевали – запрещалось. Мальчишкам, извините, обрезание категорически запрещалось. Вспомните то время, которое заглушило вот эти вот обычаи. Как-то изменилось всё, но это большая тема для рассказов.

УА: А у Вас есть записанная история Вашей семьи?

АА: История неоконченная ещё... У меня есть древо наше, начиная от прапрадеда. И сейчас многие молодые тоже приходят ко мне. Я знаю разные вещи понаслышке, от старого поколения. Сейчас надо ходить с тетрадкой, спрашивать: как твоего сына зовут, как дочь зовут, как брата? Вот дочка тоже взялась за это, но у неё много работы, потому что мама наша побаливает. Вся домашняя работа на ней, и воспитание ребенка, и работа здесь. Но, думаю, что успеем довершить это дело. Дай Бог, конечно, здоровья. И Вам здоровья!

Присутні під час інтерв’ю: Михайло КЛЮЄВ, Діана ДАМША, Олька ГУДЗ, Франциска ТРЮШТЕДТ, Зоя БУЙНИЦЬКА, Лідія ЗАМАРАЄВА, Зоряна БОРБУЛЕВИЧ, Василиса ШЕЙНІНА, Галина ЄЛІСЄЄВА

Реміснича майстерня "Уста", м. Бахчисарай, АР Крим
18 червня 2010 р.


comments powered by Disqus