Клавдія Кучерук

Клавдія Кучерук

Клавдія Кучерук

Віртуальна виставка життєвих історій "Сусіди. Живі історії Криму"

Вівторок, 27. Січень 2015

Клавдія Кучерук

Клавдія Павлівна Кучерук народилась 1927 року в родині українців з Рівненської області, села Шубків. Родина мала трьох дітей. Пані Клавдія згадує, як під час війни її тато ховав у себе від фашистів сім’ю з трьох євреїв і таким чином порятував їх від смерти. Разом із чоловіком, який став священиком, виховали двох дітей, жили в Омську, а згодом переїхали до Криму. Пані Клавдія вважає, що все у житті відбувається за промислом Божим. Праведниця народів світу.

Україна активна – УА
Клавдія Кучерук – КК

КК: Я, Вера Павловна КУЧЕРУК. По отцовской линии – ГЕРАСИМЧИК. Родилась в Ровенской области, село Шубков, 30 июля 1927 года. Я – украинка. Отец и мама – просто сельские жители. Нас было трое детей в семье. Я – самая старшая в семье. Сестра – младше на год и два месяца, брат – самый младший. А во время войны отец взял маленькую семимесячную девочку. Это родственница была мамина. А потом еще "добавилась" семья ЭММЕТ из трех человек…

УА: Вы родились в селе, которое на тот момент было на территории Польши?

КК: Да. Это была Польша [Західна Україна знаходилась у складі Польщі у 1919-1939 рр.].

Когда я еще училась, все было хорошо. Мы никаких притеснений не чувствовали ни от кого. Жили все мирно. Я помню, как семья ЭММЕТ на лето приезжала с семьей Я помню, как семья ЭММЕТ на лето приезжала с семьей к нам. У нас очень природа была красивая. Река, луг и лес. Красивый лес был.

Он был очень ухоженный. Хозяин этого леса держал специального человека, который ухаживал. Все ветки были подрезаны, чисто было. Там был сосновый бор. И еврейские семьи приезжали туда отдыхать. И они приходили к нам брать молоко и сметану свежую.

Мой отец имел скот и ему нужны были корма. А Исаак ЭММЕТ имел магазин. И отец покупал у него зерно. Таким способом отец познакомился с ним.

...Я самая старшая в семье. Сестра младше на год и два месяца и брат – самый младший.

УА: У вас в семье говорили на украинском языке?

КК: На украинском. Все население говорило на украинском. В школе тоже учились на украинском языке. А польский язык был как [учебный] предмет.

УА: Как изменилась жизнь в вашем селе после 1939 года?

КК: У нас началась война, знаете, не очень радостно.

Мой отец хоть и не был очень богатый, но все же держал бидоны с жиром, с крупой. И мы ждали того, что нас могли выселить. У девочки, с которой я сидела за одной партой, родителей вывезли в Казахстан.

УА: За что вывезли?

КК: Потому что у них 8 гектаров земли. Дом был красивый. В общем, хозяин хороший был.

УА: Это НКВД вывезли?

КК: Это советские войска. Это Россия была. Это был 1939 год.

УА: Как война в 1941 году началась помните?

КК: Помню. Был такой красивый теплый день. Вся семья была на улице. Вдруг мы услышали гул самолета. Мы их раньше не слышали и не видели. А у отца был такой приемник на уши. Он пошел в дом, и говорит: дети, это война началась.

УА: Через какое время уже вошли войска?

КК: Я не знаю. Это очень быстро было. Фронта мы не видели. Только слышали о нем. А войска зашли в наше село, и я видела солдат. Повозки тянули пушки.

УА: Это были немецкие войска?

КК: Нет. Немцев мы не видели. Совершенно. Нам только рассказывали о том, что шли немцы.

А к нам пришло два офицера советских. Они отстали от своей армии. А немцы сразу разбросали листовки: кто будет у себя держать русских солдат, тому грозит смерть.

Но отец, невзирая на это накормил их. Он такой был отважный. А у нас дом рядом с рекой и там такой обрыв. И этот обрыв был заросший лесом. И он их послал туда в лес: идите, посидите там, а потом мы уже вас определим.

И так прошло лето, осень и началась зима уже.

Мама снабдила их едой в дорогу, и они пошли. Думали, что догонят фронт. Но им пришлось вернуться. Не знаю, по каким обстоятельствам. Один пожил год. И потом пошел в “партизанку”. Советская партизанка образовалась в лесах. А другого взял сосед, потому что у нас уже была семья и нельзя было держать.

УА: Почему они у вас так долго жили? Почему не вернулись на фронт?

КК: Вот я не знаю причин. Они сказали, что отстали от фронта.

УА: Вам тогда уже было где-то 14 лет?

КК: Да. Где-то так. Я уже все помнила хорошо.

А отец взял девочку. Ее мама была больна. И когда она умирала, она просила отца моего, чтобы он взял ее дочь и не отдавал отцу. Мужу ее. И отец ее забрал, и не отдавал. Родной отец приходил, нянчил ее иногда и возвращал.

Она у нас оставалась пока выучилась, окончила институт и вышла замуж.

УА: Расскажите, что стало с той еврейской семьей, которая жилаим рядом с вами?

КК: Я не помню для чего, но отец пошел в Тучин [село в Україні, Гощанський район Рівненської області]. Уже знали, что преследуют евреев. Такое напряжение было, страх. И в этом Тучине построили гетто. Огородили забором и объявили, чтобы все евреи брали, что им нужно, и шли туда.

Они уже знали, что идут на смерть. А у них было две девочки. Такие красивые девочки. Младшей девочке было 6 лет. И [мой] отец говорит: "Они же убьют их! - Ему их стало жалко и он сказал так: я их возьму с собой." А Исаак ЭММЕТ решил, что он останется, старшая дочь останется в доме, где жил учитель, чех по национальности. И они взяли эту девочку к себе.

И его [Исаака Эммета] жена Полина пошла с [моим] отцом. Отец шел впереди, а они сзади шли. Отец к вечеру приходит и приводит эти две женщины.

А Исаак пошел в это гетто. Я не знаю, почему он так решил. И тут уже вечером слышим выстрелы. Там всего три километра разницы было от нас. Это была уже ночь, темно. У нас был виноград и отец спрятал их туда. Жена Полина плакала и ломала руки, но мы ничем не могли ей помочь...

А на утро мы узнали, что евреи подожгли это гетто сами, чтобы кому-то можно было бежать. Некоторые семьи брались за руки и в этот огонь прыгали. А тех, кто бежал, сразу расстреливали. Но многим удалось убежать [тут згадується повстання у Тучинському гетто 23-26 вересня 1942 р.].

А Исаак ЭММЕТ убежал другим способом. Сразу когда приходили в гетто, можно было приносить кушать, еще для чего-то заходить. И вдруг объявили, что не пускают никого. С гетто не выпустят, и в гетто не пустят тоже. И он рассказывал: "Я знал, что Хана [донька Ісаака] должна принести нам кушать. Если ее впустят туда, значит ее тоже убьют." И ему надо было дать знать, чтобы она не приходила. Тогда он нашел бочку. Прикатил ее к забору.

Говорит: "Сестры плачут, что ж ты делаешь? Тебя убьют сразу, если ты прыгнешь за этот забор."

Он выждал, пока вартовой пошел в противоположную сторону, прыгнул и давай бежать.

Рассказывает: "Он увидел и давай стрелять по мне. Но я между домами скрылся и добежал домой." Так он спасся сам и на некоторое время спас свою дочь.

А те чехи уже боялись за себя. Он же у них жил. Они боялись, что соседи могли о нем сказать. Тоже были и предатели.

И был такой дом над дорогой. А дорога была людная. И он в этот дом спрятался. Там ступеньки такие были, что под крыльцо можно было залезть, и он туда спрятался. И он оттуда слышал, как говорили, что три дня срока дают евреям, чтобы они возвращались. И их как будто бы не будут трогать.

А его дочь, когда ей давали кушать, прятала кусочки хлеба за рукавчик и приносила отцу, кормила его. Когда он уже услышал, что можно ходить, то он вечером оттуда вышел и пришел к нам.

Его жена и дочь обрадовались. Они думали, что эту девочку чешская семья спасет. Не знаю по каким соображениям, они ее выпроводили. Сказали, чтобы она шла к нам.

И когда она шла, то мальчик фотограф увидел эту девочку. И он начал кричать, что вот еврейка идет. Ее схватили и расстреляли. Там уже и немцев не было. Это полицаи были.

УА: Какой это был год?

КК: Наверное, 1942.

И вот они у нас остались. У нас было такое большое помещение, называлось "клуня", и они там прятались. Мы там складывали сено. Отец там выкопал яму в углу, чтобы хоть через щели в стенах им можно было видеть что-то. Эту яму накрыл. Потом там сено положил.

Мама наготовит, прикроет кошелки. И отец носил туда им еду. Надо было и нечистоты оттуда выносить тоже. Их спасением занималась вся наша семья.

Но такой был страх. И я долгое время не могла избавиться от этого страха. Страх, что вот-вот кто-то скажет или как-то узнает. Не только их убьют, но и нас. И сожгут, и всё.

Одна семья поляков жила за деревней. Они построили там дом. Они тоже спрятали трех мужчин еврейских. Их дочь училась со мной в одной школе. И кто-то, наверное, сказал. И к ним на машине приехали немцы. Расстреляли этих евреев. Расстреляли хозяйку с сыном, а хозяин с дочерью сумел где-то спрятаться. И когда подожгли их дом, начал стелиться дым по земле. И они с этим дымом смогли убежать.

...Это местные были. Это не люди, а какие-то мрази. Между нашим народом они не авторитетные были люди. Они думали, что при немцах покажут себя.

Расстреливали и "наши". Облавы делали. Дедушка с бабушкой жили рядом с нами. У них дом был метров двести от нашего. И вот однажды в часов пять, мы еще спали, а они раньше встали. И видят на возвышенности рядом с нашим домом стоят полицаи. Бабушка тут же приходит и нам стучит в окно и это говорит. Так мы, дети, уже подняться не могли, просто лежали. А отец тут же встал и как-то их отвел от себя.

Это все промысел Божий. Потому что надо было и им спастись, и нас спасти. Так просто не бывает. И сколько раз были такие случаи.

Вот сосед наш. Жил в метрах 400 от нас. И часто он на заборе ляжет и смотрит на наш дом. А потом он говорит отцу: "Дядя Пашо, отдайте своїх євреїв. Все равно поб'ють. І такі у вас гарні діти, і дітей ваших поб'ють. Віддайте". Но отец этого не сделал. Он сказал, что у меня никого нет. Но на это время он подумал, что может быть их надо куда-то отвести с дома. Этот момент обсуждали мы дома все. И Исаак потом так говорил: мы знали, что если мы выйдем отсюда, то мы уже погибнем. Мы уже нигде не спрячемся. Так прошло время, но он ничего не сказал этот сосед. Как-то, как говорят, Господь отвел от нас.

Я помню еще один такой эпизод. У нас обрыв был лесом засаженный. Там устроили мы такую небольшую альтанку. Там кресло стояло, столик. Я однажды там сижу и вижу: идет полицай и ведет женщину с ребенком. А это девочка, с которой я училась. Я училась в последний год в Тучине и эта девочка еврейка была в нашем классе.

Я узнала эту девочку. Они в той семье были, что под самым лесом. Не знаю, может хозяин их отдал. Я знала: они уже не вернуться.

УА: Как долго ваш отец укрывал эту семью еврейскую?

КК: Всю войну. Мы всю войну жили в страхе.

Еще один был такой момент страшный. Километров 15 от нас жили "власовцы" [вояки Російської визвольної армії генерала Власова, які воювали на боці нацистської Німеччини]. Они грабили, по-настоящему грабили население. И дошли уже до самой нашей деревни. Им нужно было сено, и куры, и вообще все, что они поймают.

А уже это было под весну. Сена мало. Если бы они это сено забирали, то они нашли бы там семью евреев. Отец быстро сообразил и говорит: "У меня этого сена мало уже, оно прелое, нехорошее. У меня отец рядом, вот у него хорошее сено. Лучше у него возьмите, а это я, говорит, на подстил держу".

И они действительно пошли к деду и забрали сено у него. Отец знал, что под угрозой и его жизнь, и жизнь всей семьи. Мы этих "власовцев" и не видели больше. Только потом [люди] рассказывали, как они грабили.

Отец еще и от "бандеровцев" [вояки українського націоналістичного підпілля у роки Другої світової війни] прятался. Они хотели забрать отца, потому что [он] был против них. Он говорил, что они не правы. Где-то они это услышали, и надо было, чтобы он им не мешал. Это уже было в то время, когда фронт приближался.

Он спрятался. Его не было дома тогда. Он пошел к своим родственникам. Его троюродный брат работал где-то бухгалтером. Он знал светскую жизнь: где размещается фронт, где армия. Это было воскресенье и он пошел узнать кое-что. И когда они пришли к нам домой, его дома не было. Меня послали, чтобы я пошла сообщила. Отец боялся, чтобы нас не тронули. Когда я пошла, он со мной не пошел. Он подошел к дому, но не вошел. Сказал: ты иди, там держитесь вместе с мамой. А сам подошел ближе в дому. У нас была очень умная собака овчарка. Она услышала отца и прибежала к нему. Он хотел подойти ближе к дому, а там росла картошка. И он по этой картошке полз, и вместе с ним ползла эта собака.

Я сказала, что он скоро придет. А они уже ждали его. И один из них стоял, а собака на него рванула и повалила его сразу. Это сильная была такая собака. Тот закричал и у них началась такая метушня. Они начали искать: где он, где он.

Но отец в своей местности знал каждый кустик, где можно спрятаться. И так они поискали, поискали и его не нашли.

А у нас была лодка еще. Слышим, что они садятся в лодку и на другой берег едут. Мы думали, что они отца нашли и забрали. Страшно было. А семья ЭММЕТОВ слышала как они бегали, как они ругались. Думали: вот-вот уже они его поймают. А тут появляется отец. Какая это была радость для нас.

УА: Как фронт пришел?

КК: Фронт – это было такое истязание для нас. В жизни никогда никто из нас не забудет. Потому что СС [нацистські військові загони, які були основними організаторами терору та винищування людей за расовими ознаками, політичними переконаннями та державної приналежності як у Німеччині, так і ув окупованих нею країнах] шел на две недели впереди от фронта. И как они говорили: "очищать территорию от бандитов".

Днем они приехали на повозках и разместились по руслу реки. И мы как раз попали под них. Пять или шесть "эсэсовцев" взяли большую комнату у нас. Нас согнали в одну комнату маленькую.

Один из них разговаривал по-русски. Он был азербайджанец. И он сказал: мы будем уничтожать бандитов. А 10 километров от нас деревню всю сожгли. И выбили. Где-то им кто-то не понравилось.

Говорим: знаем каких бандитов, всех будете убивать. Мы так решили, что это уже конец для нас пришел. Они будут зачищать эту территорию для фронта. Но они две недели жили так.

УА: Это они жили у вас в комнате, а в сарае у вас жили евреи?

КК: Они в этих клунях поставили лошади. Две лошади было и повозка. Отец сказал: давайте я лошадь поставлю в свой сарай. У нас одна лошадь только была. А повозка пусть стоит здесь.

Они где-то ходили, не сидели все время на месте. И мы дети выглядывали, где они. Мама уже наготовит эту кошелку папе. И он сумел проходить туда и кормить их.

УА: "Эсэсовцы" кого-то у вас в деревне расстреляли?

КК: Соседский парень вез свою девушку. Они должны были пожениться. Просто ехал на велосипеде. На раме держал свою девочку. И его расстреляли. Кто его знает почему: может, не понравился он им. Девочку оставили, а его расстреляли.

Много еще расстреляли. Так считали: за это время у нас в деревне погибло около полусотни людей. Мирных людей.

УА: Сколько домов у вас было, сколько людей жило в деревне?

КК: Дворов было 1200. Это была большая деревня. До войны там была сельскохозяйственная школа. И там немцы засели в этом помещении. А потом, когда уже фронт пришел, та же самая история. Опять же фронт расселился по линии реки. Он несколько километров занял тогда. Родственники мамины жили за семь километров тоже над речкой. И у них тоже немцы были. Но там такого страха не было... Там был один чех. Он немножко говорил по-русски. И он когда оставался наедине с мамой, хоть на ломаном языке, но он был против немцев. Он был обычный солдат. У нас дом был побольше, чем у всех, и там поселился капитан. И вот все солдаты, которые шли в отпуск или получали какие-то указания шли к нашему дому и уходили.

И у этого капитана переводчик был поляк. Отец хорошо знал польский язык, и они общались.

Каждое утро этот капитан обходил свою территорию фронта. По набережной реки шла эта линия и аж в лес. А там люди жили наши. И вот он однажды приходит и приносит ружье. Пришел злой такой. Бьет это ружье об пол и кричит: “Капут, капут.” И пошел в свою комнату.

И вот выходит этот поляк переводчик и рассказывает. Русские в лесу перешли наш фронт, говорит. И прячутся они у вас. Кричит: вы их прячете.

Отец слышит, он по радио передает, что фронт перешли, оружие нашли. Хоть мы и не понимаем всего. Но всё же уже были кое-какие навыки, что можно было понять.

И этот поляк приходить, и говорит: "Вы здесь их прячете, местное население их прячет. Русских солдат мы прячем."

А это была правда. Действительно. Он здесь кричал, бесился. А недалеко, может быть в километре, не дальше, была изба. Жили трое детей и муж с женой. И наши русские через лес сумели пробраться в эту квартиру. Мокрые все. Потому что уже весна наступала, и лед был очень хрупкий. А они там проваливались. Все мокрые. Сушились там.

И отец говорит: "По-видимому, там дают команду всю сжечь и расстрелять всех." А этот переводчик ходил то к немцу, то к нам: как мы себя ведем. А отец тогда как-то так смог доказать этому поляку, что мы невиновны в этом. Говорит: "Вы оружие имеете, и мы вам подчиняемся." А они если пришли, то тоже с оружием. Мы не виноваты.

Это я уже так говорю от себя. А он очень красиво обосновал. И эти слова этот капитан передает туда им. Мы слышим, что он передает отцовские слова туда. И он, по-видимому, спас нас. Уже армия не такая была страшная как СС.

УА: Расскажите, как поляки воспринимали приход немцев?

КК: Я точно не могу сказать. Их и "бандеровцы" стали "бить". Они не были с немцами, нет.

Они же были очень верующие люди.

УА: Потом пришло НКВД?

КК: Потом опять же в этой же школе совхоз сделали. Там начальство жило. Они были коммунисты.

Отец был сразу очень активный. Двенадцать человек выбрали в совет. И он был там в совете.

Но тут было поселение поляков. Когда закончилась война, то у нас там было очень много пустой земли. И поляки обосновались там. Очень много их там было. Они там дома построили. Им помогала власть.

И в одну ночь отца поднимают… Нет, еще раньше ему сказали в такую-то ночь надо туда пройти. Там уже были повозки, люди, начальство сельское все было и мой отец. И они ночью на повозках забирали и вывозили эти семьи поляков. Они везли их на станцию в Ровно и на Беломорканал. После этого отец стал другим. Когда увидел, что мирных жителей, детей вывозят. Я захожу, говорит, в дом: там белье лежит мокрое в ванне и хлеб печется. Они, говорит, бегают, не знают, что брать. Я, говорит, стал помогать им. Что мог, складывал. Они были в отчаянии. Они не ждали этого. А на улице ужасный был мороз. И вот они зимой их вывезли всех. И после этого у отца стало другое мнение.

Ой, это было после 1939 года. Их тогда вывозили.

УА: То есть, их уже в 1939 году вывезли?

КК: Да. До войны их вывезли. [Тут скоріше за все обмовка і мова йде про депортацію поляків в рамках т.зв. операції “Вісла” після завершення 2-ї Світової війни.]

УА: Скажите, еврейская семья, которая у вас жила, вышла из укрытия, как только немцы ушли?

КК: Они ушли в Тучин. Там им уже отвели дом. Там стояла небольшая охрана рядом. И евреи, которые прятались, там жили. Там несколько семей было. Кто одинокий был.

И я опять же, как старшая, ходила к ним. Кушать то у них не было. Они же без ничего пошли. Так я носила им еще туда кое-что.

УА: Это им уже выделили дом местные власти?

КК: Да-да-да. Потом они стали работать. А Исаака ЭММЕТА забрали в трудармию. Послала советская власть, чтобы убирать обломки Сталинграда.

Помню, был целый вагон евреев. А я как раз тогда была в Ровно. И увидела эту жену Полю. А она на рынок вышла, что-то покупала. Говорит: "Мы уезжаем". Мы не знали, что они уезжают. Это как будто нелегально делалось.

Я пошла с ней на вокзал. Они собирались в "товарниках" [залізничний товарний вагон]. Я стояла на перроне, дверь "товарника" была открыта. И они все стояли и плакали. И они все стояли, чужие, незнакомы и плакали.

Путь ихняя очень тяжелая была. Через Польшу, Чехию тогда они попали в Австрию.

Немцы уже далеко были в Польше. Но их самолеты часто бомбили Ровно. И немцы разбомбили этот поезд...

УА: Так получается, вы с этой семьей виделись после войны еще?

КК: Да.

УА: Кто их в поезд посадил, кто их отправил туда в Австрию?

КК: Я не знаю. Нам говорили, что была какая-то организация, которая собирала евреев. Они их спасали.

...Еще и маме предлагали забрать меня с собой. Говорят: "Потом здесь хуже будет, а мы её увезем."

УА: Это какой год был?

КК: Уже после войны. 1945-46.

УА: Дочка Полины и Исаака: как ее звали, и сколько ей лет было?

КК: Ей лет 10 было, не больше. Ее звали Хана.

УА: Это старшая, а младшая?

КК: Люба. Она и сейчас жива.

УА: Расскажите о вашей послевоенной жизни.

КК: Жизнь после войны была “не очень”. Налоги были большие. Еще колхозов не было. Надо было отдавать и деньгами и яичка собирали, молоко. Непросто было. Мы не то, чтобы голодали, но все же выживали.

Ровно от нас было в 25 километрах. Нам нужны были деньги. Мама спечет что-то, положит мне в кошелку вместе с яичками, и мы с бабушкой возили все это в город. Мы выходили на дорогу, а у нас сообщение было хорошее. Ездили грузовые машины. Где-то лес грузили, бревна такие большие, выше кабины нагружали, обвязывали их. И мы с бабушкой на эти бревна садились. И еще рады были, что шофер остановиться и нас засадит на эти бревна. И так мы добирались до Ровно. Там продавали что-то. И опять выходили за город, чтобы нас подвезли.

А однажды у нас была свиноматка, и были поросята. Мама говорит: “В Ровно дороже можно продать. Здесь нет таких покупателей.” Двое мне поросят дает. И я с этими поросятами еду на этих бревнах. Одно продала. А за другое не дают мне этих денег, что я хочу. Я смотрю, что уже люди расходятся, нет людей. И я с этим поросенком остаюсь. И я уже домой не доберусь.

Но знаю, что наши поляки, соседи бывшие, где-то здесь в Ровно есть. И я нашла их. Я с этим поросенком. Они меня приняли. Накормили. Поросенка где-то там припрятали.

А потом этот поросенок убежал от них. Как они его искали. Нашли. Бабушка их говорит: “Завтра я иду в костел и поставлю святому Антонию свечу. Слава тебе Господи, что твой поросенок нашелся.”

Наутро я поднимаюсь. В мешок этого поросенка и несу на рынок. И его покупают какие-то военные в белых шубах. Говорят: девушка, у нас таких денег нет. Нам надо выписать через бухгалтерию нашу. Садись с нами. И я отважилась и с этим поросенком села с ними. У них повозка хорошая была. Едем. Приехали и они дали мне те деньги, которые я хотела.

А дома думали, что я уже пропала.

УА: Как вы в Крыму оказались?

КК: Я вышла замуж в 1952 году за священника [cкоріш за все за випускника семінарії, який ще не прийняв сан]. Он закончил только семинарию. И нам захотелось, чтобы он закончил академию. Поступает в Загорскую Московскую академию. Когда он закончил академию, его по направлению учебного комитета послали в Омск в Сибирь. А родители говорят: "Вот нас не вывезли, а ты сама добровольно поехала". Но мы очень довольны были. Очень хороший народ там. Такой добросовестный, такой открытый.

...Там дети начали болеть. Холод. И однажды у одного бронхит, а у другого воспаление легких. Они уже почти погибали. Все же вылечили мы их. Каждый год мы их отправляли на Родину.

Решили, что надо оттуда выезжать каким-то способом. Его однокурсник был здесь архиереем. Владыка архиепископ Антоний такой был. Его секретаря посылают в Японию.

А мы однажды, будучи в отпуске, приехали в Крым. Знали, что здесь живет его однокурсник. Приехали, побыли и уехали в Омск назад.

И вдруг он присылает нам телеграмму: освобождается вакантное место, прошу приехать.

Это было перед Пасхой как раз. Пасху он там отслужил, а после Пасхи он приехал сюда. И он побыл секретарем только полгода, и мы сумели переехать сюда. Это тоже Божий промысел.

Здесь уже сразу дети окрепли. Я тоже там ревматизмом болела. Климат неважный был для нас. А мужу было хорошо.

В 70-м году.

УА: Дети у вас в какие годы родились?

КК: В 1952 году я вышла замуж, а 1955 родился первый сын Леонид. А через семь лет в 1962 году родился второй сын Демитриан.

Приехали в Крым. Здесь такое обилие было. Там, правда, мы тоже не голодные были. Но здесь очень много продуктов было.

УА: Как вы с мужем познакомились?

КК: Это судьба… Мне родители готовили другого жениха. А я не хотела за него. Но годы уже такие, что надо выйти замуж. И вдруг этот парень, которого мне прочили в мужья, пришел к моему дедушке вместе с друзьями. А дедушка был очень гостеприимный. Поставил водку на стол, бабушка закусить поставила. И дедушка думал, что вместе с ними тоже уже посидит. Так этот парень дедушку отодвинул от стола – мол, они сами будут "гоститься". И когда этот парень ушел, я этого момента не забуду. У дедушки такая обида. И он говорит: "Клавдія, не виходь за його заміж". Думаю: слава Тебе, Господи.

А мама с той деревни, откуда был батюшка. И он услышал обо мне. И на Пасху приходят втроем. И когда я увидела его, я сразу поняла: это то, что мне надо.

УА: Как имя вашего мужа?

КК: Петр. У него было духовное лицо. Он сразу отличался от всех. То, что мне надо было. У нас была очень верующая семья.

Тут посыпались недоброжелатели. От маминой родни приходит одна тетя и говорит: “Ты не отдавай за него.” А тут дедушка по маминой линии услышал об этом. А он уже старенький был. Семь километров идет пеший, и говорит: "Не вздумайте слушать никого! Я слышал, как он проповеди говорил, как он себя ведет. Выходи за него".

Эти мои два дедушки были промыслом Божиим. Один и второй были церковные. Все время в церковь ходили.

Вот так я вышла замуж.

УА: У вас в жизни были такие ситуации, что вас как будто Бог спасал?

КК: Жизнь моя с родителями была беззаботная. Но когда я вышла замуж, то жизнь уже другая стала. И очень много таких случаев было. Как будто и должно что-то плохое случиться, но в последний момент все проходит мимо. Какое-то чудо происходит...

Я никогда ничего не думала. Например, билетов же летом никогда нет. А тут приходишь: и тут же есть билеты.

Один раз муж был в делегации. И я приехала в Киев. Уже торжество все ушло. Надо было разъезжаться по домам. И когда мы зашли в железнодорожную кассу: там было битком-битком. В каждом окошке написано: билетов нет.

Мы стали с мужем и стоим. Вдруг раскрывается окошко и говорят, что есть билеты.

УА: Сколько вы с мужем прожили?

КК: 50 лет.

УА: Что бы вы пожелали молодежи, нынешнему поколению, исходя из жизненного опыта?

КК: Каждый человек имеет свою судьбу. И дай Бог, чтобы эта судьба была складной и честной. Чтобы они не стремились к благу материальному, а были духовно богатыми. Тогда будет у них и материальное благополучие.

А то, что сейчас, я не буду касаться этого времени. Все мы знаем, как мы живем. Но, слава Богу, живем! Говорят: как плохо. А смотрите: какие машины, какие одежды. Всё-то хорошо.

И все идет по промыслу Божьему. Не так, как мы хотим, а так, как нам пошлет Бог.

Вдома у пані Клавдії, м. Сімферополь, АР Крим
2 серпня 2013 р.


comments powered by Disqus