Марія Золотарьова

Віртуальна виставка життєвих історій "Сусіди. Живі історії Криму"

Марія Золотарьова

Віртуальна виставка життєвих історій "Сусіди. Живі історії Криму"

П'ятниця, 9. Травень 2014

Марія Золотарьова

Марія Тихонівна Золотарьова народилась 1926-го року на Запорожжі. Предки – серби. Родину розкуркулили, частину сім’ї відправили в Сибір, інші переселились. Перший чоловік матері загинув у громадянській війні. Батько – машиніст, служив у Ялті в царській роті, мати – домогосподарка з 6-ма дітьми. З 1941-го року до кінця війни була остарбайтером табору на півдні Німеччини недалеко від Мюнхена. Покійний чоловік – інвалід війни. Одна з організаторів Кримської спілки колишніх в’язнів нацизму, працювала у Хайдельберґ-центрі (Сімферополь).

Україна активна – УА
Марія Золотарьова – МЗ

МЗ: Я родилась в 1926 году, мама моя – украинка, в Большой Белозерке мы родились, это Запорожская область. Предки моего отца – сербы. Фамилия его – Комлич, моя девичья фамилия – Комлич. Мамин первый муж погиб в гражданскую войну. У мамы осталось четверо детей, два раза – близнецы, потом одни близнецы погибли, осталось два сына. У отца, когда он приехал с Ялты, возвратился, было тоже четверо детей от [первой] жены: две дочери и два сына. Жена от туберкулеза умерла, и они сошлись с моей мамой, и нас родили. Маме 29 лет было, когда они сошлись.

Отец мой служил в Ялте, в роте Его Величества Николая II. Потом папа в 1917 году, после отречения Николая II от престола, возвратился в деревню Большую Белозерку, и здесь уже жил до 1930 года. В 1929 году было раскулачивание. Все три брата отцовские были зажиточные, и двоих из них выслали в Сибирь, двоих братьев и с семьями со всеми выслали в Сибирь, а мы уехали. Отец погрузил нас всех на лошадей, на бричку, так называли, и мы уехали все в Запорожье. И с 1930 года мы уже проживали в Запорожье. Мне был пятый годочек.

Папа работал на Кирпичном заводе машинистом, мама была хозяйкой. В 1935 году я ушла в первый класс.

В 41 году где-то в сентябре взорвали ДнепроГЭС и в октябре очень быстро в Запорожье зашли немцы. Кушать было нечего. Огород у нас был, и вот на этом огороде что-то выращивали. Наверное, выручало нас, что недалеко от нас был мясокомбинат, и мама ходила всегда в 3 часа ночи занимала очередь вот там, где всякие косточки, где что-то такое можно было получить, она приносила это все.

Потом через некоторое время мы оставили дом в Запорожье и уехали все в Большую Белозерку. В 41 году я помню пешком мы ушли: я, брат и отец. Отец же уже был пожилой человек, его уже в армию не мобилизовали. От Запорожья до Большой Белозерки было 110 км, мы три дня шли пешком, а в Большой Белозерке еще оставался папин дом, где они жили еще до войны. Здесь остался жить его старший сын. Во время войны сын уехал вместе с колхозом. Здесь жила невестка с мальчиком, и мы приехали сюда. И вот здесь я находилась всю войну, и отсюда я была выгнана в Германию в сентябре сорок второго года. Мне было 16 лет [мовчання].

Страшно было. Нас собрали: Запорожская, Николаевская, Херсонская область. В Запорожье формировался эшелон [зітхає].

...Везли в Германию нас месяц. У меня были очень длинные косы. И мама намазала мне их керосином, мы уже читали в газетах о том, что украинским девочкам в Германии отрезают косы [плаче]. Я всю дорогу, а везли нас месяц целый, всю дорогу вычесывала. Дала она мне гребешок густой, и я всю дорогу утром рано вставала и вычесывала эти косы все время. В каждом вагоне по 25-30 девчат. В вагонах ничего не было, кроме соломы. Приехали мы в Дахау [один з великих концентраційних таборів на півдні Німеччини під час Другої світової війни]. Это был пересыльный пункт. Везли нас в концлагерь.

Чтобы отправить нас вглубь Германии, нам надо было сделать дезинфекцию. Повели нас переночевать. В столовой самое страшное всегда было – это резать хлеб, он на хлеб вообще не был похож, потому что это было что-то такое страшное. Мало было хлеба. А потом этот суп, а мы же украинцы, мы же привыкли к нашему борщу, к нашим галушкам, а тут брюква, одна вода, отходы от картофеля, и все такое черное, все такое страшное. Мы это ложками хлебали, а оно не шло, мы не могли ничего кушать, а кушать-то хочется! И снова нас повели в бараки. Здесь уже были эти печи, крематории, дымились. Мы уже видели все это, слышали эти запахи. Уже на следующий день привели нас в огромнейший зал. Все девочки раздетые наголо, а девочек до 600 человек. Одна за другой идут – к одному полицейскому и к другому полицейскому. И все мы подходим, поворачиваемся к нему, а все с косами, все девчата – с косами. И он машинками отрезает косы. И здесь уже вот такие горы волос. И уже крик страшный. Страшный крик, страшный плач, страшный шум такой и стыдно, и мы все стоим. Вы представляете себе в то время женщина нагая, пред мужчиной? Это же ужас один, мы же были совершенно иначе воспитаны, и мы не знаем куда деться. И подошла моя очередь, а такие роскошные косы, а такие – до колен косы, и я подошла к нему, повернулась к нему спиной. Боже мой, наверное, пять минут он рыскал, рыскал у меня, рыскал, и толкнул меня в спину, что я полетела туда, а не отрезал косы. Господи, я перекрестилась. У одной меня со всего эшелона остались косы неотрезанные. Я была счастлива, я была рада. Уже в помещении мы оделись все, и повели нас в барак. А со мной, как я сейчас понимаю, наверное, случилось что-то такое на нервной почве – после всего пережитого вдруг у меня начало чесаться все тело.

Мы были все удручены, угнетены были все. Никакого смеха, ничего не было. Каждый сидел тихо. Наутро нас повели на завтрак, снова эта же самая брюква. Прошло три или четыре дня, я не знаю, и приехал мужчина какой-то. Полицейский. И отобрали группу девчат, в том числе и меня, и увели. Увели и снова посадили на поезд и увезли. Куда везли, что – ничего мы не знали. Потом уже я узнала, что меня привезли в лагерь Редерлох (Räderloh), это недалеко от Мюнхена – это юг Германии, филиал концерна Круппа. И вот здесь я уже прожила до 45 года, до Победы.

Уже будучи в лагере, мы ходили просить хлебушка. Ходили просить по деревням. Но мы не просили "Geben Sie mir... Brot oder Kartoffeln" [дайте нам хліба або картоплі (нім.)], мы просили: "Kaufen Sie mir, bitte Brot oder Kartoffeln oder" [продайте нам, будь ласка, хліба або картоплі (нім.)]. И мы показывали эти пфенниги, которые получали там. Но женщины не брали у нас эти пфенниги, не брали у нас это все, а что-то выносили, что-то давали. А я работала на этой фабрике, но не выносила запаха этилового спирта, и теряла сознание. И немец всегда приносил мне кусочек хлебушка утром, потому что я уже истощена была окончательно. И он принесет мне и скажет: "Mari, kom," [Маріє, ходіть сюди (нім.)] – и за машину пойдет, чтобы никто не видел нас, мне этот кусочек хлебушка. Как мало надо было нам тогда: лишь хлебушка кусочек – мы были радостны до неба [плаче].

И там я прожила до окончания войны.

Война закончилась. Приехали к нам в лагерь русские офицеры. Во Франкфурте-на-Одере формировались эшелоны для отправки в Россию. Нас туда всех свозили, а оттуда уже мы через Польшу ехали домой. Я спешила домой, потому что страшно хотела видеть своего отца. Он был для меня эталоном уважения, преданности. Мне так хотелось поскорее возвратиться к отцу... [плаче]

В 1945-ом году к Новому году я приехала домой. Я приехала уже в разбитую деревню, разграбленную. А где-то к весне я уже уехала. Сестра моя была в Симферополе. Муж у нее был военный, и они жили здесь, и она жила здесь и до войны, и во время войны. И до сегодняшнего дня я никуда уже не уезжала отсюда. Все время здесь.

Сейчас мне 85 лет. Слава тебе, Господи, уже столько лет прожито. Столько уже пережито. У меня муж – инвалид войны 1 группы, я прожила с ним 40 лет. Похоронила его в 1992 году. В 1995 году сын – подполковник милиции, – погиб при неизвестных обстоятельствах. Живу сейчас с меньшим сыном. Пенсионерка [плаче].

УА: Когда Вы начали работать в Хайдельберг-центре?

МЗ: Во-первых, я не получила никакого образования. Потому что ни в коем случае нельзя было сказать о том, что я была в Германии. Это ни в коем случае нельзя было обнародовать. Ни в коем случае нельзя было об этом сказать. И только в 1991 году в Киеве организовали Крымский Союз бывших узников нацизма. А в 1993 году уже в Симферополе. И я в 1993 году уже зарегистрировалась в Симферополе как бывший малолетний узник нацизма.

Я при Доме офицеров закончила курсы машинисток и работала старшей машинисткой, а потом начальником секретного отдела в прокуратуре Крымской области. Несмотря на то, что я была в Германии, я прошла, учитывая, что на меня не было никаких отрицательных доносов. Месяц меня не допускали к работе, потому что ждали справку из Большой Белозерки – там, где меня в Германию брали, и куда я возвратилась после Германии. И вот, наконец, позвонил мне начальник кадров Крымской прокуратуры и сказал, что иди, Мариночка Тихоновна, иди уже, пришла на тебя справка, иди к нам работать. И я с 1959 года по 1983 год работала в прокуратуре Крымской области и даже начальником секретного отдела. А в 1991 году я на пенсию ушла. В 1991 году я стала на учет в Союзе узников, в 2001 году мы получили проект. И вот я была ответственным секретарем Крымского Союза, а потом ответственным секретарем Симферопольского городского отделения. С 2001 года по 2007 год я работала здесь поваром. А потом закончился этот проект.

УА: Вы сказали, что когда уже возвращались из Германии, Вы хотели увидеть свою семью, своего отца. Встретили ли Вы их?

МЗ: Да, встретила. Отец был жив еще, и я приехала жить в деревню туда же, в Большую Белозерку. В 1946 приехала моя сестра из Симферополя, и я поехала с ней в Симферополь. В 1952 году отец умер на шестьдесят первом году жизни в Запорожье. От рака желудка умер.

Брат мой умер от рака мочевого пузыря. Невестка умерла от рака желудка. Я вот так переживаю сейчас за Жанну. Жанна – моя племянница. Она сейчас вот родила ребеночка – девочку в Запорожье. Я просто переживаю, что она вот – в Запорожье. Такой вот страшный город. Там же воздух какой страшный.

УА: Вы рассказывали про деятельность в этом центре, а чем еще Вы занимались, где работали?

МЗ: Когда я вернулась на Украину, в 1946 году я выскочила "замуж" за Золотарева. И сейчас я Золотарева. Но это был такой городской парень, такой… ну, не по душе он мне был. Мы с ним расстались. И я вышла замуж второй раз за другого мужчину. Прожила с ним 40 лет. Без двух, без трех месяцев я прожила с ним 40 лет, и он умер. Я похоронила.

Золотарев нигде не разрешал мне работать. Я пошла устраиваться, он пришел, скандал устроил и забрал домой. А с Кулешевым уже я работала на комбинате завмашбюро, поскольку уже закончила тогда курсы машинисток. Потом меня забрали в прокуратуру. В прокуратуре 23 года я проработала – с 1959 года по 1983 год и все, пошла на пенсию.

УА: Когда Вы приехали, Вам запретили рассказывать о Германии?

МЗ: Да…

УА: Все годы Вы в семье даже не могли рассказывать?..

МЗ: Нет, в семье знали, конечно. А больше всего – хочется забыть и никогда в жизни не вспоминать. Никогда. Хочется забыть. И когда думаешь о том, что молодость ведь – ведь не было же молодости.

Я получила из пенсионного фонда извещение о том [какая] у меня пенсия… Вот каким образом можно прожить? Каким образом на старости лет можно прожить так? Значит, ни молодости, ни старости. Но я это рассказываю вам только для того, чтобы рассказать просто, чтобы занять вас, а вообще, я – оптимистка. Не надо больше об этом [сміється] Я не унывала. Никогда в жизни.

УА: Мария Тихоновна, если бы мы вот Вашими внуками были, что бы Вы хотели нам посоветовать или научить?

МЗ: Ой, ну, девочки, вы знаете что? Я бы хотела, чтобы девочка, женщина всегда оставалась женщиной. Вообще – оставаться всегда женщиной и оставаться всегда вот на том высоком положении жены, дочери, женщины. Чтобы вы оставались всегда ими. Это просто – держите имя женщины на высоте. Если это сумеете удержать, значит, будете счастливы. Значит, будет все хорошо. Значит, будет все.

УА: Мария Тихоновна, Вы очень много рассказываете о том, что жили в нищете довольно долго. Очень скромно жили, а, скажем, даже по сравнению с Германией, Ваш уровень жизни не дотягивал до человеческих стандартов. Как Вы думаете, почему именно такая жизнь сложилась в Советском Союзе? Была ли это роль партии, к примеру, или как Вы относитесь к этому?

МЗ: Я очень часто думаю об этом. Во дворе через дорогу жила женщина. Ее мужа направили в Афганистан. Еще войны не было в Афганистане. И его направили туда работать: трубы проводить. Через время она поехала к нему. Приезжает оттуда – на ней шикарный костюм, шикарный шарф. А я смотрю на нее и думаю: Боже мой, Советский Союз – такое богатство, такая земля! И вдруг там – это богатство, а мы – в войлочных туфлях, в рейтузах. Вы этого не знаете, вы сейчас во французском или немецком белье ходите!

Сам образ жизни в России был страшным от начала веков. А потом будто бы – Советский Союз, но мы были настолько истощены, настолько были бедные, а рвались к богатству. Если Америка вышла в сверхдержавы за счет того, что там действительно богатства..., то Советский Союз в сверхдержавы вышел исключительно за счет народа. Потому что все брал с народа.

УА: Вам лично это было приятно? Вы для себя чувствовали, что: "Я обделяю себя ради государства, и я нормально живу".

МЗ: Мне было приятно, что Советский Союз – сверхдержава. Но мне все-таки обидно было. Все-таки я хотела бы жить лучше.

УА: Какой бы Вы хотели видеть нашу страну?

МЗ: Я всегда за то, чтобы были богатые люди. Что такое демократия? Демократия – это делай, что ты хочешь, но только не в ущерб другому. Зарабатывай деньги своим трудом.

УА: А в храме бываете?

МЗ: Сейчас у меня уже просто нету сил. Я не могу выстоять там. А потом я прочла и в Евангелии, и в Библии о том, что, чтобы молиться, вовсе не надо очень много людей. Если хочешь помолиться, в уголочек зайди и тихо, спокойно помолись Господу Богу, попроси у него, что ты находишь нужным. И это быстрее дойдет до Бога, чем в церкви. Церковь сейчас тоже не ахти какая. В Евангелии написано, что церковь будет золотом сиять, а прихожан будет мало. И так оно и есть. А те прихожане, которые приходят, так они не особенно душой. Я прихожу в церковь, наблюдаю за этим: пришел, как-нибудь перекрестился, богачи же приходят теперь, в основном. В церковь забежал, свечку поставил и ушел. Это не моление. Это никому не нужно. Господь не принимает таких молитв. Там душой надо молиться. А не языком.

У Хайдельберґ-центрі, м. Сімферополь, АР Крим
20 червня 2010 р.


comments powered by Disqus