Василь Сидін

Василь Сидін, м. Харків

Василь Сидін

Історії життя українців, зібрані в межах проекту "Україна активна: загоєння минулого", літо 2010 р.

Середа, 11. Березень 2015

Історія життя Василя Сидіна

Керівник харківського дитячого театру "Тимур" Василь СИДІН народився 27 листопада 1950 року в Харкові у простій сім’ї робітників. З десяти років – у театрі. За свої безкомпромісні погляди на мораль та життя пройшов через звільнення з роботи, проблеми з міліцією, КДБ, божевільні, голодування, спроби самогубства тощо. Девіз Василя Євгеновича: "Смисл життя – жити одне для одного. Якщо ти щось робиш, роби з любов’ю. Тоді пиріжки будуть неотруєні, взуття носитиметься довго… Будьмо взірцем любови!". У 1976 р. Василь Сидін заснував театр під сучасною назвою "Тимур". Театр виступає як на великих сценах, так і в тюрмах, лікарнях, корівниках тощо. Щоліта влаштовував дитячі літні табори з учасниками та гістьми театру. Помер 12 вересня 2011 р. у Харкові від раку легень.

Василь СИДІН – ВС
Україна активна – УА

ВС: Есть разные способы познания мира, так вот мой – интуитивный. Понимаете, разум, логика – это не моё. Я интуитивно делаю спектакли, интуитивно понимаю, где я нужен, что мне надо делать... А потом я начинаю понимать, что это ко мне, грешному, недостойному, Господь приходит и делает моими руками всё за меня. Но я как бы не осознал до конца, что я из бран, понимаете? Почему? Потому, что таким же грешным продолжаю быть, и пока к полному покаянию ещё далеко. Увы.

Не знаю... Живу, как Марина Цветаева сказала: "...как Бог повелел, и друзья не велят". Так вот и живу. Всё время в каких-то конфликтах, всё время в каких-то столкновениях, вроде на виду у города, но очень неудобный человек. Очень. Потому что постоянно чего-то требую, всегда что-то доказываю, отстаиваю. Поэтому прошёл всё, что возможно, и грязь, и помои в своë время были вылиты на меня. Казалось, только недавно всё началось, а вот уже шестьдесят нагрянули. Но отчего-то такой неуёмный и остаюсь.

Я повидал советской власти вдоволь. У меня, как у многих, вышибали историю моего рода, поэтому я мало чего знаю о своих родных. Знаю, что сейчас последствия очень печальны. Мы не ценим печальны. Мы не ценим историю, мы не ценим свой род, мы не знаем, откуда мы, кто мы. Вот я – та же жертва. Никого не знаю, кроме бабушки, которая работала дворником, подметая Балашовский вокзал. Её мама служила домохозяйкой в каких-то там дворян. Видел фотографии – и всё. Дедушка из Орловской губернии, в селе жил. Оба деда погибли на войне, пропали без вести, поэтому для меня война – всегда очень больная тема. Я послевоенный пацан, поэтому это святое для меня и всегда с детьми мы касаемся военной темы.

У нас с детьми своя дача за городом. Там есть могила, где мы всегда у памятника собираемся. Это время памяти. Это не линейка пионерская, как раньше было – там что-то происходит особенное, понимаете, потому что, когда видишь слёзы детей, когда видишь, как они воспринимают каждое слово, когда им показываешь этот треугольничек, который пришёл на моего деда, что без вести пропал... Живое свидетельство, оно как ток. Вот с детьми что-то происходит. Поэтому я всегда откликаюсь, когда меня просят написать сценарии для панихид, сделать что-то для ветеранов, для стариков... Война как бы генетически во мне сидит, это больная тема.

Родители мои – простые люди. Отец был кузнец, мать – слесарь. Никогда в доме не было книг. Когда-то меня, десятилетнего мальчишку, подобрали под забором. Сидел на окраине Харькова с компанией взрослых ребят, они выпивали, курили. Какие-то люди подошли. "А кто хочет в кружок драматический записаться?", чего-то похохотали, посмеялись, я ручку поднял, все смеются: "артист, артист", – а потом вот попал туда, и так моя жизнь изменилась. И так я очутился в очень интересных людей: актрисы МХАТа, которая по семейным обстоятельствам вернулась в Харьков, и зав. детским сектором, человека, который в 70-80-е годы был лидером харьковской детворы – Давида Моисеевича Нагорного. Они меня и опекали. Вспоминаю школу, которую я прошёл у них, лагеря... Отношение друг к другу, любовь к театру, к искусству – это у меня оттуда. Потом в доме стали появляться книги, начался мой подростковый возраст, почему-то испытал чувство одиночества, пришла ко мне поэзия, но поэзия странная: там, где было слово "одиночество". Вот так я открывал для себя поэзию. Поэтому родными и близкими стали поэты Верлен, Рембо.

Потом институт. Я уже не мыслил себя без театра. Мне очень чётко объяснили, что это за профессия, чтоб я потом не корил, не ругал своих руководителей за этот выбор. Первый год не поступил, пошёл на завод работать. Проработал год на заводе и понял, что это совершенно не моё. Помню, как за тисками деталь какую-то делаю, а передо мной учебник, я учусь, хочу поступить в институт.

В те годы начал читать. Полюбил книгу. Дом стал обрастать литературой. Институту я очень признателен. У меня были замечательные педагоги, я очень хотел учиться и я учился. Я досрочно сдавал экзамены, и мне безумно интересно всё было. На втором курсе меня пригласили в театр Шевченко играть в спектакле. На третьем курсе – в Харьковский ТЮЗ. И мы в ТЮЗ пришли вместе с Володей Конкиным, он как раз окончил Саратовское училище, и мы пришли вдвоем на одну роль. Для меня это была честь, потому что из харьковского курса меня одного оставили в Харькове. Это было престижно, потому что Харьков считался театральным городом, театры были переполнены. Потом меня забрали в армию в 23 года. Я не понимал, зачем я там нужен. Там я писал стишки, которые потом читали, кажется, по "Голосу свободы". С позором меня выгнали из комсомола, прошли все дела в КГБ. В общем, на театр написали какие-то письма, что я идеологически нехорошая личность, что мне нельзя работать в детском театре, и всё прочее. Спасибо режиссëрам, они у меня были хорошие, толковые: сразу порвали эти письма и продолжили работу.

Потом меня пригласили в театр Шевченко, но и оттуда я ушёл. Я накопил знаний и уже был тот период, когда мне надо было отдавать. Я понял: то, что я накопил, никому не надо. Меня воспитывали, что театр – это храм. А я увидел, что за кулисами в театре вообще не интересуются литературой, не обсуждают спектакли, фильмы. Многие из них – народные артисты Советского Союза, а довольствуются дешевыми анекдотами. Увы, есть у нас театры такие... Мне стало неинтересно. Сказал: "Вы убили искусство, вы погубили театр", – и ушёл.

Ушёл в никуда. Я понял, что я в театре не смогу. Я увидел, как достаются эти звания, роли, как драматурги пробивают свои пьесы, совершенно бесталанные, никому ненужные, но тратятся бешеные деньги, и их ставят. Я это понял. Не под силу было мне это ломать. Я говорил правду, а надо мной хохотали. Три месяца я был нигде, пока мне однажды двоюродная сестра говорит: "А у нас кружок есть, ставка свободная. Чего ты, давай к нам".

Вот 11 ноября 76-го года я переступил порог какого-то районного дома пионеров. Я сразу же вспомнил, как меня нашли. Но я не ходил по улицам, я пошёл сразу же в инспекцию по делам несовершеннолетних. Предложил свои услуги: мог бы позаниматься, поработать. Ко мне пришли четверо-пятеро пацанов, стоящих на учёте, и с этого начался наш коллектив. И на звание было соответственное – "Сорванцы". Какая детвора, такое и название. 11 ноября является для нас как бы началом нашего коллектива.

Я сразу во всё это окунулся, читал детям лекции по искусству, живописи, поэзии, возил их на экскурсии, ездил с ними в походы. Мне всё это было безумно интересно. А вот мой учитель, который в детстве меня подобрал, Давид Моисеевич, он был ко всему тимуровцем заядлым. Он ездил по Гайдаровским местам, знал много неизвестных в то время фактов из биографии Аркадия Гайдара, о его конфликтах с ЦК комсомола: когда ему, как авторитетному писателю, предлагали, допустим, подписать свод законов пионерии, и он не мог понять, что это такое "люби Родину". Как можно ребёнку давать такой закон: "Люби Родину"? Что это? Объясните. Вот он не захотел подписывать, и написал повесть "Тимур и его команда", где показал конкретное дело, чем ребёнок может заниматься, чем он может быть полезен и в чём проявляется его любовь. И вот тогда меня Давид Моисеевич и заразил этим: "У тебя же театр. Смотри, сколько разных организаций, учреждений, которые жаждут встречи с детским творчеством, например, госпиталь ветеранов войны, санаторий!".

Я помню, где-то в 77-79 гг. существовали детские учреждения, типа интернатов, но их было очень немного в Харьковской области: где-то тридцать-сорок. И вот мы начали тогда ездить. Это был юбилейный год Гайдара, мы сделали большую программу по его произведениям, и к нам кто-то за кулисы пришёл, сказал: "Вы прямо как настоящие тимуровцы! Почему бы вам не стать "Тимуром"?". Вот так у нас появилось название "Тимур". Нашими зрителями стали ветераны, госпиталь, интернаты, санатории... Мы объездили всё, что возможно.

Когда случился Чернобыль, мы за один месяц спектаклей шестьдесят да ли. Харьков тогда принимал детей из той зоны, и вот мы ездили со спектаклями в лагеря. Их раньше в Харьковской области 160 было, не то что сейчас: тридцать восемь. Спектакли оправдывали имя "Тимур". Потом меня пригласили в наш центральный дворец.

Пётр Львович Слоним – легендарная личность в Харькове, почётный харьковчанин, сейчас житель Америки, которому сто второй год пошёл, удивительный дедушка. Когда-то художественный фильм был о нём снят – "Побег из Дворца". Он открывал центральный дворец пионеров, первый, который восстановил ёлки в Советском Союзе. Пётр Львович был там худруком, занимался театральным кружком, огромное количество его ребят поступило в театральные вузы. Когда он на своё столетие приезжал в Харьков, не могли вместить всех желающих встретиться с ним. Дай Бог побольше таких людей! Вот он меня пригласил в наш дворец возглавить театральный коллектив. Там я впервые попробовал делать уже полнометражные спектакли, хотя был ещё период формирования коллектива. И художника я мог пригласить, и композитора музыку написать. Но вот столкнулся я с тем, как воруют деньги у детей: как биологическая станция, которая выращивала зимой огурчики, помидорчики, всё это поставляла на стол работникам ЦК комсомола; как за деньги, которые давались детям на костюмы, декорации к новогоднему спектаклю, обшивали опять-таки работников комсомола... И снова я молчать не мог.

На этой почве я начал крепко выпивать, и докатился до алкоголизма. Это правда. Я не стесняюсь об этом говорить, чтоб в науку было другим. От отчаяния и бессилия, что доказать я ничего не могу, я порезал себе вены на руках, там же, во дворце. Это был год 80-й, или 81-й. А у нашего замдиректора муж был замгорздравом, и я ему очень много правды рассказал о них же. Вот им пришлось меня в дурдом припрятать, в буйное отделение. Помню, поднялась тогда вся журналистика Харькова (что для 80-х годов было подвигом), и меня освободили оттуда. Они также сделали всё возможное, чтоб меня не поставили на учёт в психдиспансер, потому что имеющие эту отме тину уже никогда не могли попасть на работу – такое пятно на репутации. Ну и ещё разбирательство КГБ за книги Солженицына – всё это мы прошли.

Потом я был вынужден уйти из этого дворца, естественно. И, опять же, благодаря моему учителю, Давиду Моисеевичу (его друг был директором этого дворца строителей), с 83-го года я здесь и оселился. Я продолжал выпускать полнометражные спектакли, мы открыли музей Гайдара, меня пригласили в лагерь. Я всю жизнь с малых лет был в лагерях то вожатым, то старшим вожатым. Мы создали свой гайдаровский лагерь, и нами заинтересовались на уровне Союза. Журнал "Пионер" дал громадную публикацию о театре и о нашем гайдаровском лагере. Детям было интересно. Вот сейчас уже ко мне в театр приходят внуки некоторых моих воспитанников. Их фразы, что лучшие годы – это наши "тимуровские" годы, дают мне силы работать дальше.

Мы сделали очень много спектаклей. Я выпускал новый спектакль на Новый год. У нас родилась такая традиция: мы давали в день по два-три утренника-ёлки, и это продолжалось в течение всех каникул. Итого, за новогодние праздники мы отрабатывали по 25-30 утренников-спектаклей. Кроме того, мы организовали зимний лагерь: у нас дети между "ёлками" кушали, развлекались. То есть, интуитивно (я тогда этого не осознавал) – я забирал детей с улицы и загружал их каким-то делом. Но я и сам горел! У меня ещё в тридцать лет семьи не было, я был свободный и полностью отдавал себя своему служению. Летом я увозил их в лагеря. Если я ехал туда старшим вожатым, мне как бы в награду разрешали взять тридцать моих детей и оздоровить их бесплатно. Поэтому мои дети и становились вожатыми в 15-16 лет. Хотя у нас практика была: вместо людей, которые любят и могут работать с детьми назначать директорами пионерских лагерей военных в отставке, "чтоб дисциплина и порядок были". Эти вечные конфликты с военными, с поварами, которые безумно воруют – вся жизнь моя в конфликтах... Вот там я нашёл свою удивительную жену, Леночку. Это человек, который выпрямил меня и стал моим стержнем. Внучке уже 5 лет. Вот-вот внук будет. А мы ещё на днях умудряемся и лагерь открывать с Божьей помощью.

Так вот появилась у меня эта удивительная Лена. С детства росла в еврейской семье, папа умер рано. Воспитывали её бабушка, прабабушка и мама. В детстве она ощущала нехватку любви. Стоят куклы, но их брать нельзя, лежат конфеты, но только одну в день можно. Во двор выводят, сядут с бабушками, сидят спокойно. Бегать нельзя: упадëшь, ударишься. И постоянный вопрос: "А любят ли меня?". И получилось так, что вот мы уже живём с ней двадцать с лишним лет, а она меня всё время спрашивает: "Ты меня любишь?".

Потом была музыкальная школа, когда заставляют из-под палки гаммы играть, общеобразовательная школа, которая как каторга вспоминается. Потом она вступает в Ленинградский мединститут. Это чудо было: она после восьмого класса медучилища, которое окончила с красным дипломом, в мединститут прошла номером один – потрясла педагогов. Мама принимает решение: "Я нашла тебе мужа, ты должна вернуться в Харьков". Послушание, смирение, терпение. Живут с ним, рождается Маринка. Но зачем ему дочка? Он её не любит, она его папой не называет. И вот как-то в лагере мы встречаемся. Её как врача-педиатра присылают туда, а я там – за старшего вожатого. Она вспоминает первую встречу, и говорит: "Я когда тебя увидела, испугалась". Вот такие-вот патлы! Да, у меня ещё и из-за волос моих всю жизнь неприятности.

Сейчас я отступлю чуть-чуть, а вы просто улыбнётесь. Мне на четвёртом курсе Театрального института пришлось сдавать научный коммунизм, был такой предмет, о чём – по сей день не знаю. Четыре раза приходилось сдавать – у меня его не принимали. А это госэкзамен, то есть у меня мастерство, всё я сдал отлично, а тут говорят: "Экзамен не принимаем". После второго экзамена педагог и говорит: "Вась, ну они же не примут у тебя, пока ты не подстрижëшься.

Ну ты понимаешь, что вызов всем бросаешь". Мне тогда 22 года было. А я уже в ТЮЗе тогда работал. Иду к гримёру, мне убирают волосы, одевают парик, очень красиво всё делают. Я прихожу на научный коммунизм, меня спрашивают: "Скажите, как Вы относитесь к абстракционизму?" Я им отвечаю: "Вы знаете, мне нравится это направление, по крайней мере, оно заставляет меня думать". А они: "Вот-вот! Отвлечь от действительности, углубиться туда, куда не надо! Ну Вы то понимаете?" Я говорю: "Нет, ну сейчас я это понимаю". – "Замечательно! Заме чательно!" В результате мне ставят "четыре", говорят: "Если бы Вы не сдавали уже три-четыре раза, то было бы, конечно, "пять", ну а так – "четыре".

А самое интересное было, когда мне вручали на сцене диплом, и я снял парик. Это по сей день в театральном институте вспоминают. Ну вот – тоже ребячество какое-то было. Ребячество ребячеством, а оно мне в результате помогает с детворой работать.

Лена меня увидела вбегающим в столовую. А там четыреста детей. Говорит: "Ты как гаркнул – гробовая тишина, я тебя испугалась". Ну, а потом мы как-то подружились, вместе ловили поваров, которые воруют у детей, за это мясо дрались, выхватывали. Я опять, как пацан: перестал ходить в столовую, написал значок "Я виноват лишь в том, что хочется мне кушать". Голодовку объявил. Ну воруют же! Ну что-то надо делать! Потом статью выдал "Эксперименты над детьми на свежем воздухе", описав всё, что происходит в наших загородных лагерях: кто воспитывает детей, кто кормит, кто лечит, и так далее. Мне отшили все дороги во все лагеря, и вообще, сколько раз пытались снять с работы, говорили: "Ах ты ещё не женат, значит ты голубой", или ты розовый, или ты синий, ну, в общем, весь набор. Всё прошел: разборки с милицией, КГБ, дурдомы – полный комплект получил в своей жизни.

У нас с Леной родилась дочь Варвара. Наступила перестройка. Рушилось всё: дворцы пытались закрыть, денег нет. Все мы принадлежали профсоюзам. Затем они отказались от нас, умудрились как-то пристроить дворец к городскому бюджету. Но предупредили, что теперь содержать коллективы никто не сможет, дай Бог какие-то там маленькие зарплаты, и чтоб на коммунальные давали. Тогда Лена впервые помолилась и сказала: "Господи, дай мне хоть какого-нибудь учителя по жизни. Чтобы подсказывал, как идти, куда идти, за кого держаться". И вот тогда она попала в больницу с болезнью Боткина и нашла в тумбочке журнал "Смена" с книгой "Сын человеческий" отца Александра Меня. Когда она прочла, у нее было по трясение. Там было несколько номеров без окончания, она попросила его найти. "Это потрясающе, – говорит. – Я увидела реальную картину: Христа, Иерусалим, всю его жизнь и имя: отец Александр Мень". Только мы заинтересовались этим именем, 9 сентября 1990-го года отца Александра убивают топором по голове. Мы находим всё-таки этого "Сына человеческого" и читаем. Лена у меня более тонкой организации, чуткий человек, она читает и плачет, всё это переживает.

Я более грубый... Поэтому мне пришлось "Сына человеческого" раза 3-4 читать. И тогда у нас на столе появляется Библия...

Когда у нас родилась Варвара, сложные времена были. Купоны, талоны. Я беру четыре или пять работ, начинаю понимать, что везде подвожу, получаю копейки, ничего не успеваю. И как-то я говорю: "Лен, мы должны ехать в Москву, найти общину отца Александра Меня. Мы должны ставить спектакли во славу Божью". Я бросаю все работы и остаюсь в театре делать такой спектакль.

Мы заняли где-то денег, приехали с ней в Москву, и там уже начинаются чудеса. Куда идти – ничего не знаем. Где-то прочитал, что отец Александр сделал мюзикл со своими духовными детьми, за который они попали в КГБ. Автор музыки – Олег Степурко. Я во всех справочниках ищу эту фамилию – не могу найти. Как-то узнал его адрес. По дороге к нему попадаем под сумасшедший ливень, который потом залил станции метро, и даже были людские жертвы. Находим его дом поздно ночью. Мы – уставшие, замученные, а там наверное – подъездов сорок. Прошли вдоль, а нам говорят: первый подъезд – в обратную сторону. Мы под этим дождем – назад. А я ещё с книгами, которые замокают. Пришли. Олег лежит больной с температурой под сорок. Но не мог нас отпустить, говорит: "Вы же специально из Харькова приехали". Нас укладывают спать.

Мы впервые столкнулись с таким отношением: нас, незнакомых людей, пустили в дом, накормили и с такой любовью оставили у себя дома. Позвали детей, познакомили нас с ними. Мы до трёх-четырёх сидели, с Олегом общались. Он дарит нам одну книгу за другой, но в конце достаёт талисман, с которым я не расстаюсь вот уже 20 лет – это кровь отца Александра... Когда Олег узнал, что батюшку убили, они сразу кинулись туда. О. Александр от потери крови умер. Олег мокнул тогда свой молитвослов в его кровь. И вот он эту страничку дал нам. С тех пор мы чувствуем, что наш дом защищён.

Батюшка своим словом повернул нас туда, куда всем нам идти нужно, туда, где есть ответы на вопросы, где найдёшь утешение, когда тяжело, где узнаешь, что такое настоящая любовь. Мы снова поехали на следующий год, познакомились с духовными детьми отца Александра, начали общаться с этими людьми. Из Москвы я не привёз материала, но я впервые за всю свою жизнь сидел посреди ночи и писал сценарий о Рождестве Христовом. Так появился сценарий спектакля "Свет Рождественской Звезды". Денег нет, ничего нет, а я беру стихи Бродского "Рождественская звезда" и мы чего-то лепим, пишем фонограммы. Вот это был наш первый такой спектакль.

С тех пор мы поняли, что пойдём этой дорогой. Я, как ненормальный, начал со всеми делиться, спектакли о Боге в интернете выкладывать. Что это началось: епархия выкрадывает у меня сценарии, говорят: "Кто разрешил на сцене показывать Богородицу и Христа?" Школа кричит: "У нас церковь отделена от государства!".

Но вот когда у меня идут спектакли – битком набитый зал детей, в зале – гробовая тишина. Мы собирали родителей, они по школам ходили, приглашали, дети – своих одноклассников, – такие вот наши первые зрители были. Главное действующее лицо всех наших спектаклей был Дух, понимаете, – Дух. В ТЮЗе не знают, как справиться со зрителем, с малышами и подростками: стреляют из скобочек, прекращают спектакли, потому что уже становится опасно для жизни актеров. А у нас начинает происходить какое-то чудо. Я – не режиссёр и не педагог, я – актёр, но я привык в любое дело вкладывать душу и сердце. Иначе, зачем это всё? Я учусь вместе с детьми. Они меня учат даже больше, чем я их. И ещё есть хорошее правило: перед тем, как начать что-то делать, задай себе вопрос, ради чего. Ты найдёшь очень чёткий ответ, особенно в нашей сфере: хочешь ли ты славы, успеха или денег. Но есть ещё формула: ради Бога. Я её с годами открыл для себя.

Знаете, ведь православие учит быть всё время в молитве. Каждую минуту. Я вот метался между этими властями, а мне всё жена напоминала: "Не на дейся на князей мира сего. Что ты всё время бегаешь, расстраиваешься? Держись за Бога". Она у меня умница. Дело в том, что другого стержня нет. Поверьте: ну уже столько я прожил, столько шишек набил, столько глупостей наделал.

Начните с себя. Вот разобраться бы каждому с самим собой, расти и крепнуть духовно. Это такое счастье, когда ты внутри спокоен. Как говорил пре подобный Серафим Саровский: "Стяжи дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи". Это великое чудо: себя воспитать, сохранить, а другие твоею любовью и покоем питаются.

Был период, когда я собирал деньги, чтобы потом часть на свою семью потратить: нечем было кормить. Я откровенно Богу об этом рассказывал: шёл в церковь, исповедовался. Мне тогда батюшка сказал: "Всякий труждающийся имеет право на пропитание, ибо так написано в Евангелии. Ничего страшного. Если государство тебе не платит денег, нужно же как-то содержать семью". Но это всё же вызывало у меня сомнения.

Когда пошли спектакли, я в каком-то Американском фонде выбил путёвки на оздоровление детей. Когда же узнал стоимость дня, понял, что надо открывать свой лагерь: это в десять раз дешевле. А у нас уже вместе с детьми родители начали входить в жизнь театра, и в 1997 году на Салтовке мы открыли духовно-воспитательный центр. Садики начали закрывать, и город мне предложил помещение для духовного центра. Нам дали огромнейшее помещение – две с половиной тысячи квадратных метров. На то время кружки, спортивные секции становились платными, а к нам повели детей, за которых не могли платить. Часто, если у детей были проблемы с уроками, у родителей не было денег, чтобы учителю доплачивать за дополнительные за нятия. И вот среди моих бывших воспитанников мы находили тех, кто был готов помогать детям.

Занятия в нашем духовно-воспитательном центре проводились два раза в неделю. Появился астроном с телескопом, студенты с иняза преподавали английский язык, ребята с консерватории хором занимались, велась подготовка к школе по различным предметам, цирковая студия, театральная студия. У нас тогда актёров выгоняли из театров: вот так я взял к нам народного артиста Антонова. Я ему свою зарплату, 70 рублей, отдавал (он об этом не знал), чтобы он с ребятами работал. За первый год у нас было 200 детей. Их родители тоже начали втягиваться в наши дела. И тогда я решил попробовать организовать лагерь. Повара есть: некоторые мамочки готовы были кухню взять на себя. Врач тоже есть – Лена, жена моя. Саша, бывший мой воспитанник, сирота полный, которого я подобрал в каком-то лагере, когда ему ещё 15 было, электриком у меня во дворце работает. Сейчас ему 42. Мы ему сделали квартиру. Уличным мальчишкой был, но руки золотые: и электрик, и техник. Лена и Саша – вот два человека, без которых я лагерь не сделаю никогда.

Мы попробовали первый лагерь. Знаете, я перестал бояться чиновников. А в нас ведь эта рабская кровь осталась, мы всегда их боялись. Когда пошёл первый раз к мэру – меня не пустили. Не знаю, но во мне вдруг начала появляться какая-то сила: я же иду ради детей! Я снова пошёл к чиновникам, они нашли мне где-то лагерь. Мэр написал разным фирмам, чтоб помогли финансово. А там нам говорят: "Подождите неделю, займите, а мы потом дадим".

Мы заняли денег. Первая лагерная смена прошла чудесно! Приехали друзья москвичи, потрясающе! И вдруг случается этот чёрный четверг: 18 или 19 августа. Я занял 3 тыс. долларов, а отдавать мне нужно 9, а лагерь окончен. Я к фирмам: "Ну вы же обещали, я же занял!" И снова говорю про себя: "Господи, Ты знаешь, куда ушли эти деньги. Если я не прав, буду нести крест, но Ты всё видел". Я отдаю эти деньги и на следующий год опять открываю "Ковчег".

И так я открываю "Ковчег" уже 14 лет, но Бог дал, что я, кроме своих детей, туда вывозил ещё 30 детей-сирот. Эти дети потом стали актёрами моего театра. Но вот после "Рождественской звезды" мы не знали что ставить дальше. Репертуара нет, книг нет. Слава Богу, начала появляться литература, которую в Союзе не выпускали и не рекомендовали. Даже в сказках Андерсена все христианские мотивы были убраны. Где снежная королева, благодаря молитве, находила дорогу к Каю и спасала его через молитву к Богу – это всё было убрано.

Но, слава Богу, стали появляться эти книги: "Полианна", "Хайди". Хайди... С 18 лет моим любимым поэтом стала Марина Цветаева. Когда мне прочитали её поэму, я понял, как мой организм воспринимает настоящее искусство. Полное ощущение, что через меня прошёл ток. То же самое я ощущал, когда стоял возле Сикстинской Мадонны. Марина Цветаева стала для меня моим кумиром в поэзии. Столько испытаний выпало на её судьбу... Этот трагический финал её жизни... Я вычитал у Марины Цветаевой, что её любимая книга с детства была "Хайди", о девочке, которая жила с горным дедушкой... В Союзе такое не публиковали. Оказывается, героине этой книги в Швейцарии даже памятник поставили. Народный артист Украины, Владимир Иванович Антонов, согласился играть вместе с моей Варькой, которой 6 лет. Вот так получился такой дуэт и такая трогательная инсценировка повести. Мы едем в Москву показывать. Перед спектаклем выходит отец Александр Борисов и говорит, что вот тут интересный театр приехал. Отец Александр Борисов – это тот, кто принял духовных детей отца Александра после смерти. Ему дали храм в центре Москвы, рядом с Моссоветом, где стоит памятник Юрию Долгорукому. Там собирается интеллигенция всей Москвы: писатели, поэты, артисты, философы. И вот они у нас на спектакле. В конце спектакля спрашивали, что мы с батюшкой сделали: он в слезах вышел на сцену, говорит, что мы – христианский театр. Меня чиновники вызывали в отдел по борьбе с религией.

Я Александра Борисова пригласил, а они вдруг милицию вызвали, ибо кто разрешил иностранного священника приглашать. Говорят, что мы за всё это ответим. Понимаете, это у них – уголовные дела. И мы это прошли. Но батюшка дал добро, чтобы мы каждый год приезжали в Москву и показывали свои новые спектакли. Для нас это было потрясающе.

Один из следующих спектаклей был "Маленький принц". Это было что-то особенное. Нам пришлось его играть перед особенной публикой: Никита Высоцкий, Эльдар Рязанов, Григорий Соломонович Померанц, – философ с мировым именем, его жена, Зинаида Миркина, – автор потрясающей, нежнейшей поэзии, Евгений Ямбург, – директор школы, который создал свой театр и вместе с Окуджавой делал спектакли. Я вдруг попал в окружение удивительных людей, настоящих, творческих, мнение которых для меня было очень важным. Вот так мы стали каждый год приезжать в Москву: нас там любят, нас ждут.

А власти менялись. Сейчас к власти пришли уголовники, они и правят балом. Я не выступаю открыто, не имею права, ибо потеряю возможность, которую я имел в течение 15 лет: нести детям слово Божье. Я их не одобряю, я за них не голосую. Но любая власть – от Бога, и мне надо с ними работать, находить контакты. Неимоверно, но в этом году я не смогу открыть "Ковчег", потому что они меня не принимают. Вот и всё. Этим я живу сейчас, не сплю часами, видятся те пожарники, санстанции, которые нагрянули и кричат детям собрать чемоданы. Дети без рук, без ног, в колясках возле деревьев прячутся и молятся. Молитвами они как бы прогоняют этих пожарников. И я лицом к лицу – с этими идиотами, которые, закрывая такие лагеря, учат меня, как воспитывать детей, как их надо любить. То есть у меня всё продолжается.

Вот Бог дал мне сделать два последние спектакли. Я выхожу на сцену и говорю ребятам, что это моя лебединая песня, потому что мне кажется, выше уже нельзя. Я вдруг начал говорить о самом важном. Бог даёт мне об этом говорить. Знаете, ведь у нынешних детей нет достойных кумиров. Дети балдеют от рок-музыкантов, от певиц и певцов. Оказывается, они не знают, с кого брать пример, они не знают положительных героев. Вот так родилась идея спектакля о Корчаке.

Когда я пришёл работать к детям, я, как всегда, начал с книг. Я открыл книги по педагогике и обалдел от Януша Корчака. Он говорил о воспитании детей любовью и добротой, а также личным примером. Известно, что всё, что мы говорим ребёнку на 75 процентов вылетает из его головы. Слова – это трата времени, личный пример – вот что действует. Я могу им помочь стать на этом пути, взять их в церковь. А дальше: кого-то заинтересует, а кто-то может проживёт, и встречи с Богом так и не будет. Но моё дело – показать, что мне помогает. Ещё отец Александр говорил, что тянуть к Богу – это делать медвежью услугу. У нас по-прежнему хотят открыть в школах уроки православия. Это обсуждается сейчас в газетах Харькова с первого сентября. Но почему-то забывают, что если что-то делать из-под палки, то прививается ненависть. У меня всегда вопрос был, а кто это будет преподавать. Моя жена за 15 лет только сейчас поняла, что с детьми нужно говорить о том, что у них болит – вот и всё христианское воспитание. Когда у нас дети собираются на общины, мы вместе читаем Евангелие. Наш еженедельный духовный урок сводится к тому, какие проблемы накопились за неделю, какие конфликты, что мучает.

У детей сложнейшие отношения с родителями, вплоть до ненависти. В школах – это ужасная ненависть к учителям, к предметам, к самому зданию. Отношения друг с другом, испытание наркотиками, стремление попасть в какую-то субкультуру, поиски себя, понимаете? Вот почему я ещё борюсь за свой "Ковчег". Там мы собираемся с одной целью: научиться любить друг друга, попробовать пожить месяц как люди. У меня формулировка в театре: "Я не научу вас стать актёрами, это не моё задание, я могу вам помочь, при вашем желании, стать людьми". Это и есть целью театра: рассказать о том, какие есть ценности, ответить на главные вопросы, которые возникают в 18 лет. Вот у них счастье и удовольствие, любовь и секс – это одно и то же. Вот путаница в голове! Распутать, подсказать, и только когда мозги приведены в порядок, когда душа готова, можно вместе сделать какой-то спектакль. Такой спектакль, как о Корчаке, получился. Мы с ним трижды в Польшу ездили. Он им очень полюбился – это же их герой.

На последнем спектакле "Пожалуйста, живи" на сцене было 70 детей. Вы представляете, что это такое: вывести на сцену 70 детей. Из них половина, – дети без ног, без рук, играют больных детей, которые умирают. 20 лет назад пришёл отец Александр и начал вытягивать этих детей из болячек. Самое страшное, что они погружаются в болезнь. Лекарства – это да, но ребёнка надо вытащить из болезни, вселить желание жить. У москвичей появилась целая школа клоунов, уже 8 клоунов-терапевтов: ребята физики, химики, из совсем других профессий, но попали к этим детям, увидели результат этой деятельности, бросили свои профессии и пошли туда. Мы с детьми рассуждаем: оказывается, жизнь – она для того, чтобы жить для других. Зачем нам профессии нужны: чтобы через них проявлять свою любовь к другому. Душа и сердце для чего нужны? Чтобы мы их в эту профессию вкладывали. Всё равно мы тратим и душу, и сердце, всё равно мы расстраиваемся, нервничаем. Есть пословица: "У одних жемчуг мелкий, а у других – суп редкий". Кто-то ночами не спит: ребёнок болен, муки сумасшедшие; а кто-то ночами не спит – как бы не украли закопанное золото. Всё равно душа страдает, душа изнашивается. Только направить надо так, чтобы вкладывать полностью. Моё служение – это мои дети.

Я всё время договариваюсь, пристраиваю своих воспитанников. Наши дети-сироты сейчас у отца Филарета под Киевом, в "Ковчеге". Это потрясающее место. Молодые люди порой находят друг друга в его общине. Бывает, доходит дело до свадьбы. Съезжаются дети с интернатов, дети-сироты, дети-инвалиды, которых опекает отец Филарет – они самые почётные гости на свадьбе.

Вот дети мои там, на свадьбе, а девочку одну, Ленку, не взяли, потому-что она только после операции. У неё ноги кривые: ровняли косточки, чтобы хоть чуть-чуть ходила. Родители отказались, хотя профессора какие-то. В Молдавии живут. У неё вчера как раз 18 лет исполнилось. Мы с женой Леной сидим, думаем: кто-то свои свадьбы устраивает, а здесь сидит одно дитя, нет ни директора, никого. Мы с Леной едем к ней, покупаем черешни, клубники, розы, футболки, игрушки. Внучка моя, Сонечка, отдаёт свою копилку с деньгами. Надо было видеть как Леночка была счастлива: у неё праздник состоялся! Тут же вечером у меня решаются вопросы по моему лагерю: понимаете, только после этого благого дела мне звонят и приглашают на приём к зам.голове обладминистрации. Как не видеть везде Божьего промысла! Сделал. Я детям со сцены говорю: "Есть правило житейское, если тебе плохо, найди кого-то, кому ещё хуже и помоги ему". Это правило жизни, иначе погрязнешь в своём "плохо".

Да, мне – 60, я – больной, курильщик, у меня гниют лёгкие, но эти дети дают мне такую силу жить! Они меня учат больше и больше! Они настрадались, им не хватает душевного тепла, поэтому мы открываем этот лагерь, лагерь любви.

В том году у нас в лагере состоялась свадьба двух детей-сирот. Я кинулся к обладминистрации за помощью, а в ответ – нет. Расписать их не могут, потому что девочку мы устроили в мединститут учиться и, если будет государственная роспись, она потеряет льготы. Батюшка согласился, повенчал их в Харькове. Мои старики собрали кортеж машин, мы привезли их в свой "Ковчег", а на берегу реки ждёт лодка. Невеста – в красивом платье, без ножки; жених – глухой. Но у Жени есть мама старенькая, а Ленка, невеста, – полная сирота. Вот они плывут на лодке под алыми парусами, на берегу отдыхающие думают, наверное солнышко припекло, а за вёслами – мои пацаны в костюмах ангелов. И самое удивительное: рано утром повара расскажут о том, что они – к столовой, а там под дверью – мешок картошки, огурцы, помидоры, ведро яблок. Люди истосковались по добру. Наша власть постоянно ищет врагов, воюет. Но мы хотим примеры любви.

Любое благое дело делается очень тяжело. Запомните: если вы проходите испытание трудностями, значит, вы делаете то, что надо. Я силы черпаю в церкви. Конечно, делаю зарядку утром, но это – физическое, духовные же силы – мощнее. Но хорошее благое дело всегда проверяется испытанием.

Наш последний спектакль – "Пожалуйста, живи". В Москве его посмотрел Женя Миронов, обещал приехать к нам. Он потрясен, чем мы тут занимаемся. Но мы просто делаем своё дело. Когда не получается спектакль, я честно говорю, что такого сделать не могу. Меня как-то совет ректоров пригласил к себе. Сидят мужи, ректора всех Харьковских вузов, а Харьков – самый большой студенческий город Украины. Говорят: "Вы сделали такой спек такль, что на этот спектакль придут все студенты города Харькова. Этот спектакль должен пройти как уроки милосердия".

Мы ставим спектакль. Зал битком набитый людьми, 700 человек. Я выхожу на сцену и объявляю детский драматический самодеятельный кружок "Тимур", – никакой не театр, а кружок. Гробовая тишина. Что происходит с молодежью – я не знаю. Во-первых, спектакль начинается с молебна – у всех шок. Выносят икону Божьей Матери "Всецарица", которой молятся при болезнях, особенно раковых; выходят священники, зал встаёт. Ещё только 5 минут молебна, а у зрителей уже шоковое состояние. Люди пришли в театр и не понимают, что происходит. Прошёл час, а зритель не хлопает. Потому что это не спектакль, – это боль, это крик, это призыв нам всем меняться. Дальше так жить нельзя. Не меняйте президента, мэра, – меняйте себя. Эти дети – калеки, но мы напрасно думаем, что мы их спасаем – это они спасают наши души.Происходят потрясающие вещи. Например, пригласили два интерната детей-сирот, они, выходя из зала, выворачивают свои кармашки и достают последние копейки, говорят: "Этим детям больше надо, чем мне". Выходит девочка студентка после спектакля – это я уже в интервью видел, – её спрашивают о впечатлениях, а она говорить не может, ревёт. Она поняла, что дальше так жить нельзя... Театр неугоден церкви, церковь борется с театром. А мы здесь как прыщ на теле у государства. И вроде бы понимают, что что-то нужное делаем, но не вписываемся ни в какие рамки. Я отказываюсь от их наград, от их званий... У меня – высшая награда. Не хочу, чтобы меня держали на поводку. Я – свободный человек.

Нас очень многие любят. На базарах уже свои люди для нашего "Ковчега" собирают: кто тонну картошки, кто мешок сахара. Я пытаюсь объединить весь город в добрых делах. Санстанция уже не вывозит продукты, а привозит. Старожилы не поймут, что я с ними сделал. Вот привезли из санстанции мешок сахара и муки. Обычно в лагеря приезжают и нагружают машину, они ведь всегда найдут, что плохо.

Вообще у нас удивительный "Ковчег"! Я приглашаю, и к нам всё время приезжают интересные, замечательные люди. Вот у нас известная в Харькове балерина, Светлана Ивановна Колыванова, народная артистка СССР, и Поярков Юрий Михайлович, дважды олимпийский чемпион, с детьми мастер-классы проводят. Я и кинологический центр привозил – собаки выступали.

А заканчивается вечером у нас всё танцами. Дети на костылях – все танцуют. Заканчиваю программу я. Меня вечно в женщину наряжают. У нас один только я, да мой помощник и охрана – мужики, все остальные – женщины. Поэтому меня вовлекают во все хороводы. А как они поначалу боялись, стеснялись танцевать, как они боялись к реке подойти из-за своей убогости.

По каналу "Украина" прошёл фильм о театре. Ленка Куц, у которой вчера был день рождения, говорит там, что она, благодаря театру, перестала волчонком быть, начала общаться с людьми. У них ведь после интерната – четыре года техникума, а дальше – на улицу.

И вот мы отыграли свадьбу наших Лены и Жени, а на Новый Год и Рождество сделали спектакль "Алые паруса", о том, что любовь должна быть подкреплена верой. Мы им на Рождество собрали денег, чтобы оплатить съёмную квартиру на год, и они теперь живут в этой квартире.

Мы за 10 спектаклей "Пожалуйста, живи" собрали 104 тысячи гривен. Это очень большие деньги. В Москве мы оставили 65 тысяч для больницы. Там нас с этим спектаклем пригласили в Италию, потому что это спектакль памяти отца Георгия, а его очень хорошо знали: он ездил по миру и выпрашивал деньги этим детям из больницы. Отец Георгий продолжил дело отца Александра. Там служить – это особый дар. Потом там открыли изостудию, появились компьютеры. Сейчас пошёл спор, кто лучше любит, кто больше даёт. Люди есть люди. Но нас один раз нужно увидеть, и вы всё поймёте. Я всегда говорю: приедете и вы станете нашими.

Ни разу наши крупномасштабные чиновники не умудряются прийти к нам, только, когда уже сходят со своих постов. У нас когда-то был губернатор Харькова, который потом стал послом Украины в России. Когда он начал в России наши спектакли смотреть, в украинском центре, в театре Высоцкого, в Эрмитаже, на лучших площадках, подходит ко мне и говорит: "Вася, прости меня, пожалуйста. Когда я был губернатором, я столько мог сделать для духовного центра: чтобы это здание закреплено было за вами, чтобы капало постоянно в банке на ваш счёт. Прости меня. Что могу, сделаю". Правда, когда он был на посту губернатора, его власть помогала мне делать "Ковчег". Один его звонок ответственным лицам, и мне уже звонят: "Свет подключать?" "Стоп!" – говорю. – "Там 45 документов нужно собрать". А они: "Свет включать?" – спрашивают. Поэтому я понял: я не буду тратить время и ходить по мелким чиновникам, я буду сразу прыгать к самому важному. Это – из опыта. Моё имя на слуху, они знают всё, чем я занимаюсь. Поменялась власть – опять всё по-новому. Нахожу помощницу, а она нас знает – уже легче. Но зачастую они осознают уже потом, когда уходят с постов и никакого влияния не имеют.

Ну посмотрите же, сколько этих деток и сколь ко нас: каждый из нас может им хоть чем-то помочь. Вот со мной, кроме этих детей, поедут также дети из многодетных семей, которым просто кушать нечего, дети, которых родители взяли на воспитание.

УА: Вот у Вас большой опыт работы с детьми. Дети­сироты из интер­натов отличаются чем-то от обычных детей?

ВС: Они – зачастую намного порядочнее, чище, лучше. Они настрадались, а Бога открывает тот человек, который знает страдание. Вот меня всё время упрекают, что мы о Корчаке сделали спектакль, об отце Георгии – это ведь страдание. Но люди, которые не знают что такое страдание, не знают что такое сострадание. Это ж так просто: страдание делает человека человеком.

Почему у нас такой глупый подход, что до нас ничего не было. Мы так себя ведём, будто мы пришли в этот мир только для нас самих, будем жить вечно и нам ничего не страшно. Мысль о том, что Рай мы можем заслужить здесь, на Земле, даёт смысл жизни. Даже величайшие атеисты говорили, что если бы не было Бога, его надо было бы придумать. Мы на Земле – как в школе и мы должны её достойно пройти. А там уж, что заслужим, то и будет. Нужно осознать, что мы сами себе делаем счастье, так же, как и несчастье.

Если Бог даёт тебе нищего с протянутой рукой, то какое ты имеешь право говорить, что он не нищий, за ним кто-то стоит, что он это понесёт кому-то – это не твоё дело. Может, эта протянутая рука – единственный шанс, который поможет тебе попасть в Рай.

Есть одна притча. Богач везёт в рай возы, тысячу возов, а перед воротами рая – какой-то нищий: "Дай", – говорит. "Отойди. Не до тебя". А там последние возы с луком проезжают. "На тебе луковицу." – говорит богач. Хоть что-то... Возы, которые проехали через ворота, оказываются пустыми, и только на последнем луковица осталась. Вот и всё богатство, с которым богач въехал в рай. Библейская заповедь: мы имеем то, что отдаём. Душу, сердце, знание, талант – вот, что мы должны отдавать. Дети сумасшедше талантливы. Как важно, чтобы в детстве им дали плацдарм заниматься творчеством, где они откроются.

Игра, творчество – это способ познания мира ребенком, а у нас всё платное стало. Извините, но мы здесь единственный театральный коллектив, который с детей не берёт деньги. Вот хороший коллектив "Сорванцы" в Харькове есть, но всё на деньгах. Я не сужу никого, все кру тятся, как могут, но я не беру деньги и никогда не продаю билеты на свои спектакли. И этого не могут понять, выискивают, что же я из всего этого имею, какими тайными окольными путями я открываю свой лагерь, когда туда везут тонну картошки, муку, сахар, конфе ты, куда всё это девается. Люди не верят, что что-то хорошее можно делать просто так.

Я вдруг выясняю, что лесопарк у нас отстаивают трое моих тимуровцев среди вот той сотни детей. Сашка Клочко, сейчас ему 16 лет, осознанно стал жить без мяса: он не может – это же животное. Он разговаривает с деревьями, спасает уток, жаб. Он пошел туда по призванию. А кричат, что Аваков купил их и выставил туда. Лёшка Затылюк – божий одуванчик мой, Костя Очкасов... Я так рад, что они там стояли! Мои дети отстаивают свой парк. Я горжусь ими!

Вот о нашем "Ковчеге" статья была в журнале. Начинается она о страшных судьбах детей с интернатов, сирот.

Кстати, почитайте повесть "Белое на чёрном" Гальего Рубена, лауреата премии "Букер – Открытая Россия" 2003 года. Это о судьбах детей с ДЦП, он сам иностранец, но так сложилось, что мать у него была русская, и он попал в русский интернат. И вот он описывает весь этот ад, который происходит у нас в бывшем Советском Союзе. И всё это продолжается сейчас... Дети, больные ДЦП, оканчивают школы, техникумы, а потом их оформляют в дома престарелых, на третий этаж, то есть этаж смертников. Там они быстренько умирают.

Я никого за собой не тяну – это дети свободные. У меня вот Юра Вербицкий, Артем Томах, ребята, которым уже по 20 лет, а их носит-заносит. Там много разных пороков, там много всего. С ними надо осторожно. Если тянется ребёнок, хочет помощи, я помогаю, у меня открываются любые двери. Если такой ребёнок просит, я иду и стыжу государство. Может, я неправильно веду себя. Если бы у меня был дипломатический дар, результат был бы лучше. Я взяток не понимаю. Всё, что я могу дарить, это книгу, шикарные цветы.

УА: Если первые ваши дети были 20 лет назад, то какие они сейчас? Вы же наверное поддерживаете с ними контакт. Есть истории, когда человек полностью пропитывается всем этим и ведёт нор­мальную жизнь?

ВС: Панацеи нет. Мои дети даже по тюрьмам сидели. Но моё дело – сеять, давать что-то хорошее. А там, где прорастёт – я не знаю. Они получили "прививку", но и не все прививки помогают, вы же знаете. Некоторые даже губят. У меня всегда 11 ноября без предварительных предупреждений набирается битком набитый зал. Приезжают со всего бывшего Советского Союза, куда моих детей судьба разбросала; везут своих детей, внуков. Моим первым воспитанникам – уже по сорок с лишним лет. Они говорят, что у нас какая-то особая атмосфера. Я знаю, что я буду всегда их защищать. Ситуации были ещё в Союзе: в милицию попадали, я шёл в милицию, разбирался, сидел на судах, снимал с учёта по делам несовершеннолетних. Я писал расписки на себя, что обещаю, гарантирую. Но очень важно, чтобы ребёнок знал, что у него есть друг. Не всё родителям скажешь, друзьям, и они это всё носят в себе. Эти все субкультурные направления, эмо, например, – это ведь от недосказанности, недопонятости. Им хочется проявлять себя. Это для них – крик: "Помогите, помогите!", а мы – всё запреты, да запреты.

УА: А летом бывают спектакли у "Тимура"?

ВС: Вот я дал спектакль буквально 20 мая, а 5 июня мы "Русалочку" для приезжих католиков давали. Пришёл даже католический епископ.

УА: Мы все тут люди молодые, и точки зрения время от времени трансформируются. Вы рассказывали, что пришли к Богу в нача­ле 90­х годов. А что до этого для Вас являлось смыслом? К чему Вы шли?

ВС: К красоте, гармонии и искусству. А ещё раньше – к светлому будущему, в которое нас всех звали. Так далеко было, что так и не дошли. Сейчас я боюсь другого: что могут на пьедестал опять Павликов Морозовых поставить. У нас в стране сейчас страшно. У нас к людям вернулся страх. После этих событий в лесопарке мне пахнуло 37-м годом. Какая у нас свобода? У нас не знают, что такое 37-й год. А мы всё-таки начитанные люди: московскую сагу знаем, и детей Арбата знаем. Я боюсь, какие выборы у нас будут, если милиция уже всем руководит. Ка кое это волеизъявление свободы? Страшная у нас власть. Сейчас на каждое место сядет уголовник и всех своих поназначает: будем жить по понятиям. Не может такого быть – людям выбирать. Мне безумно симпатичен Виктор Фёдорович Янукович, как человек, но мне его жалко. Жалко, что им оперируют, что за его спиной делают, что хотят, а он такой недалёкий.

УА: Пане Василю, як би Ви хотіли, щоб жилося в Харкові?

ВС: У меня много вопросов. Ответьте, почему из Харькова уезжают все талантливые люди? Почему в Харькове дышать нечем? Почему не могут радоваться, гордиться, а могут завидовать и поэтому уничтожать, давить, не давать возможность делать что-то хорошее? Это я, прожив свою жизнь, проследил на огромном количестве людей: талантливые люди спиваются, гибнут или уезжают куда-то, только потому что Харьков – мещанский город. Каким он был, таким и остался. Харьков – театральный город? Это смешно. А мы по старинке себя превозносим. К примеру, театр Пушкина, у него 80-летний руководитель. Говорят, его надо считать образцом. Но почему нам не показывают достойные образцы? Я вот сейчас открыл книги Льва Додина и снова убедился, что театр должен научить состраданию, в театре надо учиться плакать. А мы разучились плакать, смеяться, чувствовать. Это потому, что мы разучились думать, в школе детей этому не учат. Вот у нас во дворце есть такие предметы, цель которых – на учить думать, мыслить, абстрагировать. А чему сейчас детей учат в школе: как подойти к учителю, как купить оценку, как перехитрить, обмануть? Мы тратим безумные деньги, а кто же учит детей быть человеком на этой Земле? Какой ВУЗ?

УА: А кто может его этому научить?

ВС: В идеале – родители, но надо же воспитать будущего отца и мать. Мы в нашем духовном центре пытались заняться профилактикой, готовить детей к жизни. У нас с родителями, которые приводили детей в наш духовный центр, происходили большие трансформации. Они вдруг открывали, что если ребёнок болеет, это тянется из всей родословной, это всё их грехи, болячки. А вы когда-нибудь отдавали это Богу? Вы когда-нибудь пытались бороться со своими изъянами, грехами? Для них это шокирующее открытие. Они же винили Бога, за что им эта кара. Поэтому многие родители становились нашими единомышленниками. Когда у нас праздники, мне никто не нужен из персонала.

Я говорю уборщикам, кассирам, гардеробщикам уходить, – мне хватает наших мам. Наши дежурные – вечно пьяные, с криками, с матами. Это же дворец культуры! Мне здесь нужна атмосфера любви и доброты. Вот у меня мамы на Рождество будут встречать с улыбкой. Я умудряюсь даже подарки на Рождество делать: к нам приходят и уходят с подарками.

УА: Каким вы видите будущее театра, его перспективы?

ВС: Сколько меня хватит, столько и видится будущее. Это неправда, что нет личности незаменимой. Театр – это особая энергетика. Вот у меня играют дети, уже спектакль 30-й, 50-й, а я всё в оркестровой яме – они все меня видят, я с детьми, я там играю спектакль за каждого. Бывает, дурачусь, чтобы им настроение поднять. Это можно отдельный спектакль снимать, со мной в оркестровой яме – может даже интересней будет, чем на сцене. Я, когда не начинаю их заряжать – ощущаю, что уходят силы, уходит энергетика и дети становятся пассивнее. Дети – это вообще что-то особое. Нас никоим образом не надо оценивать критериями профессионального театра. Вот Евгений Борисович Вахтангов сказал, что когда наступят времена кризиса, все театры падут; единственное, за счёт чего можно будет спасти искусство – это дети.

УА: Вы много говорили, что при работе с детьми человек так же чувствует себя молодо, детская энергия передаётся. Как вы на се­бе это ощутили?

ВС: Конечно, игры с детьми много дают. Ну и я хитрю. Разве вы мне дадите 60? Вот спонсоры зубы вставили. Оно как-то само решается, я ничего особенного не делаю. А видели б вы меня год назад. Мне даже нравилось, как я приходил к сильным мира сего без зубов, смеялся даже: пожалеют – дадут больше.

УА: Ми не спонсори, але як вам можна допомогти? Може потрібна якась людська допомога: їжа, праця, молитви?

ВС: Мы открыли свой благотворительный фонд "Тимур". Ну и молитва – это да. Молитесь – и всё будет.

У нас есть ещё фестиваль традиционный: мы собрали все театральные коллективы Харькова, даём детям возможность раз в году выйти на театральную сцену, показать своё творчество. Фестиваль называется "Дух дышит, где хочет". Он уже 14 лет подряд проходит. Кроме того, по вечерам во время фестиваля к нам приезжают интереснейшие люди. Всё это, в основном, духовные дети отца Александра. Вот юморист Леон Измайлов вспомнил вдруг молодость: как он пришёл к отцу Александру, как с ним общался. Приезжали Евгений Борисович Пастернак; известнейший философ, культуролог Ольга Седокова, награждена Папой Римским за свои труды; Григорий Соломонович Померанц, композиторы, писатели. Мы дружим с Чичибабин–центром – у нас в Харькове жил такой удивительный русский поэт Борис Алексеевич Чичибабин. Его вдова, Лилия Семёновна, – поклонница нашего театра. Мы совместно проводим мероприятия.

УА: Интересно Ваше мнение, как харьковчанина, о всём происходящем в стране. Нужно ли украинскому народу держаться вместе? Насколько это важно?

ВС: Нужно не разъединяться и не давать повода для этого, даже маленькой зацепки. Не надо вообще этой темы касаться. Я вспоминаю 95-й год, когда я сделал спектакль "Возврати себе храм". Это спектакль по проповеди отца Александра Меня, он весь был украшен русской духовной поэзией. Мы поехали в Западную Украину: Буковина, Карпаты, – мы много куда ездили. В одном селе, на стене – явление Божьей Матери, со всей Европы туда люди ехали. К церкви подойти нельзя: всюду машины стоят. Говорят, люди разойдутся, тогда можно спектакль ставить. Как нас принимали! В час ночи – битком набитый зал! Как эти коробки конфет после спектакля дарили! Вот как нас любят. Нет у нас никаких проблем, и не надо их создавать. Мы сами найдём общий язык, полюбим друг друга, пусть только не мешают. Нам нельзя позволять кому-то раскалывать нас. Есть такая поговорка: всё, что рассоединяет – от дьявола, всё, что объединяет – от Бога.

Когда-то я узнал кредо Матери Терезы и я из собственного жизненного опыта всё подтверждаю его: "Люди – неразумны, непоследовательны и эгоистичны, но всё же люби их. Если ты делаешь добро, люди обвинят тебя в утаённой корысти, но всё же твори добро. Если тебе сопутствует успех, ты наживёшь мнимых и действительных врагов, но всё же преуспевай. Добро, сделанное то бой, будет завтра же позабыто, но всё же твори добро. Искренность и открытость делают тебя уязвимым, но всё же будь искренним и открытым. То, что ты строил годами, может рухнуть в одно мгновенье, и всё же строй. Люди нуждаются в помощи, но они же станут тебя упрекать за неё, и всё же помогай людям. Отдай миру всё самое лучшее из того, что у тебя есть, и мир попросит ещё, но всё же отдавай всё самое лучшее".

Присутні під час інтерв’ю: Галина ЄЛІСЄЄВА, Михайло КЛЮЄВ, Поліна ЛАНТУХ, Зоя БУЙНИЦЬКА, Шукрі СЕЙТ-МАМЕТОВ, Зоряна БОРБУЛЕВИЧ, Владислав ЛЕСНЯК, Вікторія КОРНІЙЧУК, Наталія НЕЛІДОВА, Василиса ШЕЙНІНА, Ольга ГУДЗ.

Театр "Тимур", м. Харків
13 червня 2010 р.


comments powered by Disqus