Віктор Баррас

Віртуальна виставка життєвих історій "Сусіди. Живі історії Криму"

Віктор Баррас

Віртуальна виставка життєвих історій "Сусіди. Живі історії Криму"

Неділя, 23. Березень 2014

Віктор Баррас

Віктор Георгійович Баррас народився в Сімферополі в жовтні 1957 року. Його батько – француз, мати – українка. Віктор працює в Художньому фонді Спілки художників України. Його французькі прародичі приїхали до Криму на початку XIX сторіччя. Багато років пан Баррас працював на об’єктах в Києві. Також працював у Москві на реставрації Великого театру. Чотири роки займався реставрацією в центрі Парижа – працював над відновленням центру Еліот Санта Норе. В 90-ті займався ювелірним мистецтвом, робив вітражі. Вважає себе щасливим, бо прожив своє життя на землі, де народився, і яка завжди для нього була домівкою.

Україна активна – УА
Віктор Баррас – ВБ

ВБ: Во дворе дома в Симферополе, где я родился, жила большая семья моего отца, сестры моего отца и семья второй сестры. Все говорили на французском языке. В этом дворе жили все близкие и дальние родственники. Приезжали из Мурманска, из Архангельска, из Ростова-на-Дону, из Москвы. Большой двор с виноградной беседкой. Это были самые счастливые годы жизни. Потому что все, что нам дается в детстве, воспринимается как благость Господня. А потом теряем мы эти чувства.

Мой отец – француз Жорж Баррас. Его сестра, Генриетта Урбанская, вышла замуж за поляка, известного футболиста симферопольской команды. И еще [была] одна сестра – Матильда Викторовна.

Родился я в октябре 1957 года. Отучился в 3-й школе, в которой потом учились все мои дети. И, наверное, уже и внуки будут учиться в этой школе. Поступил в техникум на железнодорожно-строительное отделение. Закончил его и пошел на работу в Художественный фонд Союза художников Украины. Это было в 1975 году. Там я и работаю по сегодняшний день.

УА: А как вы после железнодорожного техникума попали в Художественный фонд?

ВБ: Я с 14 лет приходил в мастерские, в которых работал мой отец. Эта среда была настолько мне интересна и близка, что отказаться от такого счастья – общения с людьми, занимающимися творчеством, – было невозможно.

Естественно, еще учась в техникуме, я пришел работать в Художественный фонд. Причем на одну из интереснейших работ, которые велись в те времена, – в Ливадийском дворце. Рядом с ним восстанавливался санаторий Министерства обороны, примыкающий к нижней Ореанде, к даче Брежнева. Это были объекты государственной важности.

После армии я поступил в художественное училище, наше, симферопольское. Это было закономерно. И стал работать со своим учителем, близким уже другом – Анатолием Вольмировичем. После училища я поступил в "Мухинку" в Санкт-Петербурге. Ныне это Академия монументально-декоративного искусства "Школа барона фон Штирлица". Это заведение стало моим вторым домом.

Шесть лет, прожитых в Санкт-Петербурге, – с 1986-го по 1991-ый – оставили неизгладимый след в моей жизни. Потому что это были не только годы учебы, но и годы, когда менялся весь мир. Происходила перестройка, менялись ценности. Но, как ни странно, в нашем учебном заведении это никак не влияло ни на обучение, ни на жизнь, ни на отношения. Мы оставались такими же, как и есть, еще больше углубляясь в творчество, в искусство.

Появились близкие и надежные друзья, с которыми мы общаемся и поддерживаем отношения. Учителя, которые дали школу не только в понимании композиции, живописи или рисунка. Это еще и люди, которые дали понимание жизни.

Окончив институт, я вернулся в Художественный фонд. У меня были уже пожилые родители, и, естественно, я должен был их досматривать до последнего дня. Мой отец прожил 83 года, а моя мама прожила 90 лет. Шесть лет назад я похоронил ее. Смотрел до последних дней. Это жизнь…

В 1997 году я вступил в Союз дизайнеров. В 2001 году стал членом Союза художников. Многие годы работал на ответственных объектах в Киеве. А самыми знаменательными были годы, проведенные в Париже. Четыре года я занимался реставрацией центра Элиот Сант-Оноре – "Приют святой честности". Я занимался реставрацией парадных лестниц, входных балконов, витражей, выходящих прямо на Лувр, на набережную Сены.

УА: Ваша мама тоже француженка?

ВБ: У мамы моей фамилия Чудесенко. Она из казацкого рода. Моя бабушка – Кротько-Наумова. Это казаки, которые после русско-турецкой кампании вернулись в Крым. Мой прадед был сотенным казаком в поселке Альбузлы, ныне Грушевка. Когда он ушел в отставку, работал кузнецом при заставе делал кованные работы для Топловского монастыря. Делал кованые кресты, ворота, входные двери в монастырь. Там и похоронен.

УА: По маминой линии у вас все предки местные?

ВБ: Местные. Но если так судить, то по папиной линии французы, которые поселились в Крыму, намного раньше приехали – в начале XIX века. Из Санкт-Петербурга приехала моя прапрабабушка с прапрадедушкой. Они жили и работали на Каменном острове у княгини Пружанской в имении, были преподавателями. Мой прапрадед Рено Реймонд создал первую школу для малоимущих детей в городе Ялте.

Моя прабабушка, о которой мне всегда хочется вспоминать, – Франслин Баррас (Рено-Раймонд) – родилась в Санкт-Петербурге. Она прожила долгую жизнь в Крыму. Представляла княгиню Пружанскую в дворянском собрании в городе Симферополе. Это все задокументировано в краеведческом музее. Управляла имением княгини Пружанской в Коктебеле, Феодосии. После революции уехала во Францию. Со своей старшей дочерью успела побывать еще и в Канаде. Муж ее старшей дочери – известный русский архитектор Силаков. Потом вернулась в Париж, и умерла там в конце 1939 года. Показує фото

Удивительнейшая история произошла с этой фотографией. Я когда-то показал ее одному экстрасенсу, биоэнергетику. Это было в 1995 году. И он мне рассказал, что я через пару месяцев получу весточку с севера Франции: "Вас найдут родственники, и ваша жизнь изменится кардинально". Я не предал значения. Через два месяца родственники из Франции написали письмо. Оно здесь хранится в документах. Прислали массу информации, разыскали меня. Связи с родственниками возобновились. И было очень интересно, приехав во Францию, доставать фотографии, которые я в 7 лет нашел в подвале. Вдруг оказалось, что точно такие же фотографии есть и у них.

ВБ: Родственники, которые разыскали меня, были близки не только по духу, но и по профессиям. Аделина Гелен – дизайнер, архитектор одной из крупнейших компаний. Она дала мне рекомендацию для работы в одном из центральных реставрируемых центров Парижа. Это целый квартал прямо напротив Лувра.

В течение 4-х лет я проработал в Париже. Это прекрасная школа. Когда оканчиваешь институт, тебе кажется, что ты уже все познал, и нет ничего, что тебя могло бы остановить. Но когда ты сталкиваешься с работами мастеров прошлого, ты понимаешь, что ничего не знаешь.

Это была хорошая школа мастерства, хорошая школа искусства. Но в то же время это была хорошая жизненная школа, которая позволила в очередной раз самому себе доказать, что жить человек должен в том месте, на той земле, на которой он родился. И это, наверное, то, что хотелось бы донести каждому. Эти пропорции неба, воды, земли, гор откладываются в нашей памяти. И мы именно в этих пропорциях воспринимаем всю жизнь.

Мы много можем говорить о менталитете того или другого народа. Можем принимать это все, можем отрицать. Но мы такие, какие есть. Без всякого пафоса, без всяких надуманностей. Мы есть плоть этой земли. Нам нужно жить на этой земле. И когда люди говорят о национальности, о народности, когда люди помнят свои корни – это очень хорошо. И как мы можем какую-то народность или национальность возносить, превозносить, ставить выше или ставить какой-то ранг, первый или второй, когда в нас смешаны столько корней в каждой семье, в каждом доме.

Моя бабушка КОЛОМБ родилась в Марселе, но предки ее из Испании. БАРРАС из Парижа. А француз Рене Реймонд родился в Санкт-Петербурге и приехал сюда. А по маминой линии – Чудесенко, Кротько, Наумовы – украинцы. Это огромные семьи, которые здесь родились и жили. И я воспринимаю этот мир так же широко и открыто, как все мои предки вместе взятые.

УА: Вы сказали, у вас была большая семья. Вы все говорили по-французски?

ВБ: В основном говорило старшее поколение – тети, бабушка. Показує фото

Это мой прадед Селестен Коломб. Почему Селестеном его называли? Потому что по-русски Семен. А это его супруга – Тереза. Она прожила 111 лет. Она умерла в 1956 году, перед моим рождением. Ни одного слова не знала по-русски и говорила только на французском языке. Зарабатывала тем, что занималась вышивкой "ришелье". Вышивала белье, одежду.

Ее дочь, Эжени, – моя бабушка. Ее все называли бабушка Женя. Она меня воспитывала. Я не знаю человека, который бы меня так любил, как моя бабушка. Она мне прощала все мои шалости, слабости.

УА: Я так понимаю, вы, как Пушкин, по-французски научились говорить раньше, чем по-русски?

ВБ: Нет. К огромному моему стыду я могу сказать, что французским языком я начал заниматься только в 1995 году, когда меня разыскали французские родственники. Не потому, что это был запрещенный язык. Это был определенный менталитет нашего государства. Я вынужден был изучать французский язык для того, чтобы работать во Франции.

[У меня] большая семья, много нужно работать, чтобы заниматься детьми, воспитывать внуков. Французы говорят, что одна жизнь всегда длиннее одной любви. Есть такая пословица. Но это индивидуально, и я не хочу никому эти мысли навязывать.

У меня четверо детей, двое внуков. И смысл своей жизни я вижу в том, чтобы рядом со мной близкие родные люди увидели на моем жизненном примере, что можно жить простой человеческой жизнью. Любить хорошее вино. Любить красивых женщин. Самое главное, что красивее женщин, чем у нас, нет ни в одной стране мира. Говорят: француженки особенные. Действительно француженок с детства обучают, как себя правильно преподнести. Как завязать платочек, как подать руку, как бросить взгляд. Они, конечно, удивляют всех. Но красивее и лучше наших женщин никого нет на белом свете.

И всегда и во всем существует именно женское начало. Я могу много говорить о своей прабабушке, о бабушке, о маме моей, которая воспитала не только нас, но и всех внуков, племянников. О сестре, о жене, о дочерях.

УА: Кто-то еще говорит в вашей семье по-французски, как в вашем детстве?

ВБ: К огромному сожалению, этого нет. Моя старшая дочка Людмила работает в Художественном фонде, занимается рекламой. Окончила институт туризма в Киеве. Знает французский язык, неоднократно ездила во Францию. В институте иностранных языков у нее была возможность [уехать]. Но она сделала, как мне кажется, такой же мудрый выбор, как и я. Жить надо на той земле, на которой мы родились. И общение, наш открытый менталитет, открытость нашей души намного ценнее всех тех изысков, которые мы можем получить там.

Я долгие годы ездил во Францию и жил у своих родственников. В самом центре Парижа, на авеню Клибэр, соединяющем Эйфелеву башню с Триумфальной аркой. Это самый центр Парижа. И, естественно, все это окружено музеями. Прогуливаясь по Парижу, да и по пути на работу, я очень часто заходил в музеи. Париж – это жемчужина, в которой сохраняют всю информацию о художниках, о литературе, об искусстве. Когда поднимаешься на арку Дефанс в финансовом центре Бобур, то просматривается Триумфальная арка, арка Наполеона, Лувр, все построено в одном ритме, хотя в разных стилях. И увидеть это можно только лишь с одной точки. Это сколько же нужно было желания, любви вложить в эту архитектуру, чтобы такое построить.

УА: У вас там появились новые друзья?

ВБ: Конечно. У нашей семьи очень много друзей из Франции. В Ницце живут друзья, в Париже.

Очень часто к нам в гости [приезжают]. И, конечно, родственники всегда желанны. Вот должны приехать две дочки моего брата Эммануэля.

УА: Как изменилась ваша профессиональная деятельность в Художественном фонде в 90-е годы, после вашего возвращения из Питера? Как отразилось разделение Советского Союза на вашей работе?

ВБ: В те времена в Художественном фонде работа была заказная. Это были заказы больших проектов. С прекрасными архитекторами – с Митюниным, Дегтяревым – мы делали Дворец Строителей, Дворец Профсоюзов в центре города. Эвакоприемник Артека, исследовательский центр в "Никите" [Тут – "Нікітський ботанічний сад", розташований поблизу Ялти.], санатории, парки… Это были работы огромные, монументальные.

После окончания института я вернулся и уже работал самостоятельно в области художественной обработки металла. Ювелирным искусством я занимался долгое время, что мне позволяло выжить в те суровые годы.

[Занимался] витражными работами. У нас в Симферополе есть компания "Крымтур". Витражи в ее холле, кованые лестницы – это мои работы. Реставрировал социально-психологический центр. Я занимался реставрацией целого комплекса межрегиональной Торговой Палаты. Архитектором этого здания был КРАСНОВ. Познакомиться с архитектурой великого мастера очень приятно.

Сейчас я обычно выполняю частные заказы. Сделал ряд работ в Конча-Заспе в Киеве, на южном берегу Крыма, в Форосе. Работал на реставрации Большого театра.

УА: Сейчас вы в основном занимаетесь художественной ковкой?

ВБ: В основном занимаюсь архитектурным металлом. Это кованые ограждения балконов, лестниц. Это не только черный металл, но и цветной: медь, бронза. Только что закончил большую бронзовую лестницу. Это действительно интересные объекты. Сейчас идет строительство в центре Гурзуфа.

УА: Кроме художественного металла, что-то еще вас увлекает, творчество в каких-то других направлениях?

ВБ: Я с огромным удовольствием делаю витражи. С удовольствием делал долгие годы "ювелирку", но по состоянию здоровья мне пришлось [с этим] расстаться. Ибо эти пайки, литье, тяжелые металлы – все отразилось очень грустно на моем здоровье. Поэтому я предпочитаю более простые материалы.

Черный металл удивителен. Он практически передает характер человека. Он настолько прочен и эластичен, что его можно оттянуть до нитки. И он оставляет в себе такую прочность, что человек не может ни порвать, ни согнуть, ни сломать. Это целая философия.

Вы спрашиваете о любимом занятии. Мы очень часто ходим в походы по Крыму. Именно летом, когда все едут на море, мы идем в походы. С моими друзьями, со старшим сыном. Он, кстати, пошел по моим стопам. Тоже окончил наше Художественное училище. Живет и работает сейчас в Санкт-Петербурге. У него своя мастерская. Женился на дочке моего друга. Вот у них родился сын Филипп.

Я сожалею о том, что мой сын не рядом работает. Но в то же время я рад за него, что его желания, его мечты исполняются. Он сам принимает решения.

УА: Что такое счастье для вас?

ВБ: Наверное, с самого детства я начал задавать себе вопрос: что я делаю на этой земле? Откуда мы пришли, и куда мы уходим? И почему мы здесь сегодня, сейчас? Со временем мы понимаем, что мы ниоткуда не приходим и никуда не уходим. Какими мы появились на свет, такими же мы и уйдем. Говорят, что слабые люди мстят, сильные люди прощают, а счастливые забывают. Когда ты забываешь обо всех горестях, мелочах и обидах, ты счастливый человек. Потому что все, что ты сделал в этой жизни, ты сделал для себя. Воспитывая детей, ты их воспитываешь для себя. Помогая пожилым старым родителям, ты это делаешь для себя. Помогая друзьям, встречая гостей, ты делаешь это только для себя. Ты не ждешь благодарности, не ждешь, что кто-то когда-то тебя вспомнит, нет. Этого не нужно. Ты счастлив от того, что ты сегодня, сейчас и здесь.

А еще можно сказать, что ты счастлив не тогда, когда у тебя все получается, или… праздники, или встречи, нет. Иногда ты счастлив, даже когда у тебя не самые лучшие мгновения жизни. Но у тебя открывается душа, и ты счастлив от этого.

УА: Вы считаете себя религиозным человеком?

ВБ: Это очень сложный вопрос. Я считаю себя верующим человеком. Но я не могу сказать, что я религиозен, набожен. Но я свято верю, что существует Господь Бог. Что существует Вселенский Разум, который дает на земле людям право жить и быть счастливыми.

И я принимаю все вероисповедания, которые есть на земле. А как могло быть иначе, если мой отец – католик, а мама – православная. Как я могу отнести себя к какой-то религии?

Вдома у пана Віктора, м. Сімферополь, АР Крим
22 липня 2013 р.


comments powered by Disqus