Володимир Шарлей

Тізер до історії життя Володимира Шарлея
www.molbuk.ua

Володимир Шарлей

Історії життя українців, зібрані в межах проекту "Україна активна: загоєння минулого", літо 2010 р.

Середа, 6. Травень 2015

Історія життя Володимира Шарлея

Володимир Шарлей народився 1921 року у с. Гребінки, що біля Києва. В дитинстві пережив голод 1932-1933 р.р. Закінчив школу, вступив до Київського інституту енергетики. Почалася війна і навчання довелося залишити. Згодом працював на цукровому заводі. Одружився зі своєю однокласницею Людою. Незадовго після цього його заарештували і відіслали спочатку в Бабин Яр, а потім в концтабори до Німеччини. Там пройшов усі кола пекла, мало не загинув внаслідок смертельних експериментів, які над ним ставили німецькі дослідники. Але всупереч усьому – вижив. Після повернення в Україну працював в м.Болехові Івано-Франківської області. Був засуджений радянською владою на 4 роки тюрми. Зараз живе у Чернівцях. Має трьох дітей та трьох онуків.

Володимир ШАРЛЕЙ – ВШ
Україна активна – УА

ВШ: Я сейчас коротко пробегу свою жизнь. Итак, начинаем с моей семьи. Отец – венгр, мать – украинка. В 17-м году отец попал в плен к русским. Во время революции он находился в плену на Урале. Но когда была повалена царская власть, он добровольно перешёл на сторону большевиков и был в отряде Чапаева одним из младших командиров его дивизии. Потом, после окончания войны приехал в Украину. Он женился на моей матери – украинке, и в 1921-м году родился я. Пережил я в детстве страшный голод 33-го года.

УА: А де Ви жили в той час?

ВШ: В Гребинках Киевской области, 60 километров от Киева. Потом школа пошла. Учился, окончил десять классов там же, в Гребинках. В 41-м году поступил в Киевский энергетический институт. По специальности "теплотехник". А тут началась война.

УА: Розкажіть, будь ласка, більше про своє дитинство, власне, про 32-33-й рік. Скільки ще було дітей в сім’ї? Як заробляли на життя?

ВШ: Нас было сначала двое, потом – трое. Ужас этого голода я никогда не забуду. Нас спасло то, шо отец работал на сахарном заводе, и работающим там готовили обеды для их семей. Семьи их не приходили, но они брали кастрюльку, горшочек для супа из крапивы – это особенно помню. Была такая густая мучная каша... Давали на всю семью приблизительно литр. Вот это нас спасло от смерти. Мы и выжили из-за того, что были при сахарном заводе, где отец работал. Рассказать подробности, как ноги пухли? Я на берег озера ходил и там вытягивал такое зелёное... на берегу росло в воде. А там середина белая – эту середину я ел... Трудно рассказывать...

УА: А скільки вам років було в той час?

ВШ: Одиннадцать рокив. Итак, 1941 год, я студент Киевского института энергетики. Началась война. По сути, весь институт разбежался. Я уехал в Гребинки.

Надо вам сказать одну вещь. Отец, один из командиров Чапаевской дивизии, был членом партии. Я родился в семье партийного человека, который фанатично верил в те заповеди, ту пропаганду, которую распространяли большевики в то время. Да тогда вообще много верили в то, что им говорили. Я тоже был комсомольцем в школе, патриотом, и так дальше. Но после концлагеря в моей жизни резко поменялись взгляды на всю политику нашей страны, на отношения в обществе.

Итак, я вернулся с института у Гребинки. Военкомат меня моментально призвал. Учитуя, что я с такой семьи, меня не направили в отряды на мобилизацию в армию, а оставили, как человека, который образованный какой-то мерой, при военкомате. Нас была группа – четыре человека: я – самый младший и трое старших, работающих на заводе и в военкомате. Мы обеспечивали эвакуацию населения – кто хотел или вынужден был уезжать, потому шо по радио передавали, в газетах писали и по рассказам, шо немцы страшно жестокие, шо мучают и так дальше. Мы обеспечивали своих немножко питанием. Подвода, две лошади, две семьи на эту подводу – и на Восток.

Мои родители, в перву очередь отец, он же ж член партии, занимались коллективизацией в 30-е годы. Вы представления не имеете, каким путём их заставляли в коллективизацию этих людей забирать. Отец, мать, брат уехали на Восток. А я остался при военкомате. Белая Церковь, 20 километров, слышен гул артиллерийский. Немцы подходили к Гребинкам. Нас забирают с военкомата: подполковника, ещё двоих работников военкомата, главного инженера с завода и меня. Грузят полную машину продуктов, мы все садимся – и на Восток. Переехали мы через Днипро, проехали полдня и вдруг остановились. Я уже не помню в каком были селе, или районе, и вдруг говорят: харьковское окружение, немцы уже там. Всё.

Дальше ехать не будем. Шо делать? Я сижу. Они взрослые, я самый молодой. Прошло, может, часа три-четыре, после того известия, как никого на машине не осталось. Полная машина продуктов, я один сижу. Я понял, шо никто уже не вернется до машины...

А теперь я вам скажу про одну вещь. Вдесятом классе я познакомился с девочкой, её звали Люда. Мы полюбили друг друга. И когда я уезжал, я ей сказал: "Люда, если вы куда-то едете, закопай адрес того места, куда вы поедете, в коробочку возле черешни в саду, потому шо я все-таки вернусь к тебе".

У меня осталась любовь, это была настоящая любовь. Когда я остался один там, на машине, я думаю: шо мне делать? Я тогда решил, шо я пойду обратно додому, в Гребинки. Я ещё не сообразил глубины своего поступка.

Отец – член партии, который работал по коллективизации и нажил врагов беспощадных. Я – комсомолец, не активист, но прекрасный спортсмен был. Если бы я глубоко подумал, то, может, переменил бы свое решение. Но сила любви, желание обратно вернуться до Люды, увидеть ее, заставило меня идти пешком, кинув всё. Набрал в платок сахару с мешка, наивный, и пошёл обратно. Прошёл я через мост, далеко шёл пешком и, помню, где-то я остановился, немного передохнул и поспал. Потом дошёл таки, увидел завод, трубу, вижу – уже недалеко Гребинки.

Никаких войск – ничего нету. А там железная дорога, и я решил обойти и пойти по верху, по насыпу. И можете представить, вдруг я вижу – навстречу движется армия. С одной стороны насыпа колонна немцев и с другой...а я по середине. Я понял: если я повернусь и начну бежать, меня пристрелят. И ещё, как вам сказать, у меня сахар. Думаю, пропадёт. Я начал быстро есть тот сахар. Не знаю, чем это обьяснить. А потом я всё кинул и начал идти. И вот я впервые увидел наступающих немцев 41-го года.

Они шли измученные, закачены рукава, с автоматами. Тут же не танки, а какие-то небольшие бронированные машины. Никто на меня даже взгляд не поднял. Никто. Молчат. Я поразился ихним отношением к человеку. Я знаю: говорят, они насилуют девушек, ужасы про них писали, и вдруг я вижу их измученных, а на лице нету никакой злости, ненависти – прекрасные, культурные лица. Это было моё первое впечатление о немцах. Первое, но обманчивое...Я вернулся тогда на сахарный завод. Жил в семье Люды. Пошёл работать. Меня забрали до мастера котельщика помощником, молотобойцем. Проработал я уже где-то месяцев пять, и в конце лета меня вызывают у Совет. Сказали, шо направляют в Германию на работу. Это было первое соприкосновение с ними, до этого меня никто не трогал.

УА: Ви таки знайшли Люду?

ВШ: Они остались. Я в этой семье жил, они меня приютили. Жил и работал. И меня вызвали, сказали: "На завтра бери вещи и питание, там машина будет. Вас отправляют в Киев, и вы поедете в Германию, вас целая группа". Куда, чего? Короче, пять раз меня брали в Германию. Пять раз я текал из этого, пять раз. Последние два раза – с Киева. Мало того, я в последний раз открыл из другой стороны дверь и нас человек 12 утекли тогда. А на работе у нас инженер был, толковый человек, он знал мою биографию и сказал: "Володя, тебя они не оставлят. Единственный выход – женись. Ты ж тут один, тебя в первую очередь будут отправлять". И на второй день я с согласия батькив пошёл и зарегистрировал шлюб. С завода мне дали рядом в доме двухэтажном на втором этаже комнатку.

Я стал женатый человек. И ничего не помогло. За мной пришли основательно и предупредили: "Если ты не уедешь, мы тебя арестуем. И отправим куда-то подальше".

УА: Це німці були?

ВШ: Це ше не нимцы.

А хто вас попередив? В Німеччину хто посилав?

ВШ: Меня забирала по распоряжению коменданта немецкой комендатуры местная полиция. Булы полицейски и с украинцев. Тут надо вам сказать одну вещь. Там у нас лес – двенадцать километров, и там оказались некоторые партизаны и шо-то ограбили, питание какое-то забрали и скот увели для себя. Называли их партизаны, но это такие примитивные были. Этого было достаточно, шоб приехал целый отряд эсэсовских частей и начали делать чистку у районе. Меня предупредили.

И вот настал один из переломных моментов моей жизни. У час ночи вдруг в двери – "стук-стук". Люда меня толкнула и говорит, шо кто-то стучится. Я сразу догадался, шо это шо-то нэдобрэ. Я почув немецкий акцент в разговоре. Уже не полицейские были, а немцы. Я быстро, в одних трусах открываю окно, а тут – "стук", и Люда кричит – "иду-иду-иду". Колы вона подошла до дверей, я со второго этажа выпрыгнув в сад. Я сразу поняв, шо воны догадаются. Як только открыли дверь, так сразу до окна. Я почув як с автомата начали стрелять.

Я убежал. Куда деться ночью в одних трусах? А в нас озеро большое, и часть села была на этой стороне, часть села на той стороне озера. Я пишов по берегу озера, а там было место такое, где причалюют лодки. Я сидаю в одну из лодок, выдёргую этот штырь, нашёл палку и переплываю на ту сторону озера. Ночь, уже третий час ночи, куда йты? Я ж нэ пиду в хату звонить, стучать в трусах. Там був колгоспный кирпичный заводик такой розваленый. Я пишов туда и там сыдив и ждав утра.

Утром я побачив, шо с хаты вышла хозяйка. Я йду до нэи, замерз весь. И вона вдруг побачила мэнэ. Дывыться – голый, у трусах только. Я пидхожу до нэ и говорю: "Я Володя Шарлей, до мэнэ немцы пришли и я утик, може я трошки погриюсь у вас". Вона каже: "Давай, Володя, в хату". Хозяин выйшов и вин меня узнав, говорит: "Заходь". Короче говоря, завели, накормили, дали мне одеться.

Оставалось одно мне на уме – чем же всё закончилось. Я хозяйку прошу пусть дочка пидэ туда и узнает, чем всё кончилось. И можна ли мне обратно йты до хаты. Вона пишла. Через часа два-три вернулась. Да, Люду за мэнэ забрали. Отак. В ту ночь уже было 4 таких случая, когда мужчина убегал, взамен его забирали девочек... Люда была пятая. И колы пришла девочка, рассказала об этом, я поблагодарил их и пишов туда, где причалюют лодки. Сив и начал думать, шо же мне делать. И вы знаете, может судьба иначе моя была бы, если бы я поступил так, как поступили те четыре. Никто из этих девочек, которых забрали, не вернулся. Но я знав, понимав, шо я на муки-страдания кидаю свою Люду. И от я добровольно пишов в нимецку комендатуру и сказал: "Я здесь".

УА: Ви думали вони відпустять Люду?

ВШ: Да. Воны видпустылы. Колы я зайшов в комендатуру, один сидит за столом и двое офицеров здесь. Я говорю: "Я Владимир Шарлей. Вы приходили ночью за мною. Я втик, но вы забрали мою жену. Я прыйшов, шоб вы её отпустили, а я в вашем распоряжении". Воны смотрят на меня с открытыми глазами и поражаются. Один другому шо-то сказав по-немецки и он выйшов. Переводчик прыйшов ешё один, спросил, я ли это и говорит: "Да, Володимир Шарлей, це той, за кым посылали". И тогда они действительно булы поражены, шо я прыйшов. Но одновременно тот сказав: "Узнайте, есть ли там такая Люда Шарлей?". Её привели и отпустили, а меня сразу посадили – и на три года.

УА: В Німеччину повезли?

ВШ: Сначала в Бабин Яр, туда, где евреев расстреливали, а мы засыпали песком, потому шо немцы отступали. Отак. Эти данные есть в Киеве. Колы я восстанавлював документы, с Киева прыйшло подтверждение, шо я був в Бабином Яру. Я не буду говорить, шо там творилось. Потому шо это... Господи...

Запихують нас человек сорок у машину, которая оббита железом в круговую и закрывают все двери. Ну, у меня инстинкт, или ума хватало, я поняв – нельзя туда, в глубину машины, до дверей надо ближе, до дверей. Почему? Надвори сонце – воздуха не хватало... Там была щель внизу, я припав до щели и начав дышать. Колы нас привезли в Бабин Яр, и открыли дверь, я выкотывся, выпав. Двое или трое булы уже покойниками, задохнулися.

Но самое страшное, я много читав, фильмы видел, знаю это, колы я выпав с машины, увидел, что там стенка такая стояла, окно только, и с оконного проёма лицо, настолько страшное! Вин руку простягает и говорит: "Сыдор, сыдор, дай!".

Знаете шо таке "сыдор" по-украински? Це така торбочка – хлеб там, сало, это такэ народнэ название. Я запомнив это название. Это было начало Бабиного Яра...Там колюча проволка под током. Расстояние не меньше метров 150. Нас всех выгнали, по 5 человек построили быстро, и гусиным шагом идти заставляют. Хорошо, шо я молодой, спортсмен. А там были люди старше 40 лет. И тут же они палками – по бокам и вперёд, шоб не вигибался. Если кто подымался – тут же по спине. И человек тут же падал от этого удара. В общем, завели нас туда. А там не бараки, а большие длинные погреба и маленькое окошечко с той стороны, зарешёчено, и сплошные нары деревянные у два этажа. И вот нас, всех этих 70 человек загнали туда. Колы я гусиным шагом ишёл, у меня в голове мысль была: а може я вже на том свете. Не може буть, це ж шо-то вообще страшное. Колы лицо это с рукой протянутой увидел, мне показалось, воно из пекла вышло.

Важно то, шо дойшов я. Всё. Бабин Яр закончив. Через 21 день нас ночью поднимают, целая цепь эсэсовских войск. И не только нас 50, там було больше – целый состав. Нас всех погружают в поезд, закрывают наглухо и поезд уходит. И я поехал. Ну шо вам сказать, единственное, шо в этом поезде було, то шо он открывался с утра. Нас окружали, давали выйти в туалет и давали воду. Всё, больше ничего. Полторы суток или даже почти двое суток мы ничего, кроме воды, не ели. Ехали в Германию, у Мюнхен. Вот так я попал в концлагерь. Ну, тут тоже свои приключения. По всей видимости у меня в организме какой-то импульс к жизни сильный. Меня не сломало ничего из этого. Спустя неделю, когда мы были в концлагере, вдруг заходит вечером офицер эсэсовский и человек в гражданском костюме. Построили нас в бараке и он начал проходить. И этот, в гражданке, смотрит на лица и вдруг показывает пальцем на меня и на Сергея из Джанкоя, из Крыма. Рыжий, мощный парень, крепкий. Я средний такой, но тогда я крепче был. Короче, нас двоих вдруг выводят.

Плац, большая площадь. Если со стороны бараков смотреть направо – большая высокая квадратная труба, где сжигали трупов – крематорий. Возле крематория – отдельный барак. И нас двоих ведут туда. Я вдруг подумал: не дай Бог в крематорий нас ведут. Нет, нас двоих привели в большую комнату. Бетонная ванна одна, бетонная ванна вторая. В одной из ванн полно воды. Под стенкой – длинный деревянный стол, шириной может с четыре метра. На стенах на крючки навешаны ремни какие-то, цепи. К чему они – не знаю. Этот в гражданке ушёл. Офицер стоит с нами. Выходит ещё один в гражданке. Они по-немецки шо-то сказали, офицер ушёл, а нас двоих повели в какую-то дверь, а потом ещё коридором. И вдруг мы заходим в светлую большую комнату, окна с той стороны плаца, там колбочки якись – ну точно как лаборатория.

Единственное, шо запомнил – человек в белом халате, лет 50 ему, и вин улыбается. Вот эта улыбка на всю жизнь запомнилась.

УА: А чому та посмішка запам’яталась вам на все життя?

ВШ: Це улыбка дьявола. Самого настоящего. Вы понимаете, я потом долго думал, он улыбался от того, шо он предвидел два экземпляра для пользования, для экспериментов. Я й не знал, шо такой день будет у меня...

Потом ещё один зашёл в белом халате, нас раздели до пояса. Перед этим нас стетоскопом прослушали. Мало шо прослушали, кровь взяли с вены у нас, ну и, главное, улыбаясь, успокаивая. Тогда подхватили под локти, придвинули вплотную до стенки нас. До половины мы раздеты. Я думаю – шо дальше. И вдруг я почувствовал, шо мне на спину шо-то прижали.

Сергей рядом, метр коло меня. И я поворачиваю сколько можно шею, чуть-чуть, незаметно глаза скосил и дывлюсь на него. И побачив у него на плече одном и на другом... Вы знаете, шо таке "банка"? "Банки" колысь робылы, алэ це большого размера. Стеклянная такая присоска до тела и там комар. Здоровенный комар. И вин кров сосёт у Сергея. Я цей укол почувствовав один и второй. Они кровь брали. Через минут десять сняли всё. Говорят по-немецки, а нас ни на работу, никуда. Отдельно были. Нас повели, а там две коечки.

Действительно, есть достаточно принесли, по два литра супу, и спать. На вторый день после того, як комари укусили меня, ночью стало жарко настолько, я вам описать не могу. Внутри как будто бы горело. Прикладую руку до тела, она холодная, а внутри – страшно. Под утро вроде бы забылось, а потом дэсь уже часа 9, вдруг страшнейший холод. Короче говоря, нас подвергли тропической малярии. Це тянулось дней семь.

Сергей умер. Я ещё стоял на ногах. И дэсь на восьмой день меня отвезли на машине в концлагерь "Алах", шо рядом с "Дахао". Концлагерь "Алах" – сугубо рабочий, там работали на фирму BMW. Колы меня туда привезли, там немецкий офицер був и человека два – "капов", "локмейстер", главный по блокам.

Воны подивились на мэнэ и побачилы, шо я стою, но ни на шо не годний. Я себе не бачив, ну а воны побачили, шо я через день-два дуба дам. Но я выжив. Выжив.

Воны сказали локмейстеру: "Дайте ему ведро, лопату, нэхай соби ходит по территории, бумажки подбирает". Отаку работу мне дали. Представляете? Потом, колы в блок я пишов и локмейстер посмотрел на меня, я побачив, шо у нього на лице – ужас от того, шо он смотрит на скелет. А там зеркало у нёго и вин сказав: "Посмотри, посмотри на себя в зеркало". Вы бачилы египетськие мумии? Ото була египетськая мумия. Но я выжив. Выжив. Я мисяць подбырав, а тогда вдруг прихожу (а я раньше всех приходыв), а локмейстер говорыть: "Завтра ты направляешься в команду "дикароф". А это команда, которая строила BMW, бункер "Галя". Бомбы американськие падалы, а разрушить никто ничего не мог. Тут работали заключенные. Там вже страшно було работать.

И когда вин це сказав, я поняв, шо тилькы мэнэ туда дадут, в той же дэнь меня там добьют. Беру я голку, нитку (у блоке посэрэдыни – параша, железная бочка, ночью туда заключенные ходят), подхожу, слюной намочив нитку и об борт железный потёр. Прыйшов, сив на нары, заложив ногу, подымаю шкуру, прокалую голкою, обрезаю нитку и оставляю всэрэдыни. На утро гангрена, фиолетово-красного цвета нога. Меня даже под руки взяли, шоб отвести, потому шо я ходить не мог.

В то утро подошёл врач, и вдруг вин посмотрел, а в меня красный и буква "р" – "русский". И вин подывывся и говорыть: "Ты што, русский?" А я йому: "Да, я русский, но я с Киева". – "Вот как? А я тоже с Киева. Де ты жив?" Я йому сказав. А вин тоже був студентом. На третьем курсе мединститута и тоже попав в лагерь. Його там поставили врачом. Не главным, конечно, но врачом.

Ну и в нього симпатия до мэнэ. И тоди вин, колы побачив оту ногу, говорыть: "Не волнуйся, порядок, всё сделаем". Мэнэ забирают через полтора-два часа после того, як привели санитары. Мэнэ положили, одын сив мени на ногы, другый – на груды, лицом сюда, никакого ж обезбалюющего средства нету. В одном месте ешё шрам есть. Прорезают мэни в двух местах кожу, пропускает вин бинт и оставляет. И вин говорыть: "Если гангрена не поднимется выше – выживешь. Но если будет повреждение – тоби только укол дадут. Потому шо ногу отнимать нихто не будет, а укол дадут и ты спокойно отдашь Богу душу". А я вже на це йшов, я вам скажу. Другого виходу для мэнэ нэ було.

Ну и вы представляете, на второй день вин прыйшов, подывывся и говорыть: "Ты живучий". Начало заживать.

Оце две больших неприятности в моей жизни, которые произошли у Германии у концлагере. Я нэ буду вам подробностей рассказывать, это первый перелом в моей жизни. Второй перелом, колы я вернувся из Германии на свою Родину. Отут я поняв ше одно.

Знаете, як я освободывся с концлагеря? Колоною нас повели, загнали в болото. Стоишь – и медленно вода выходит. И вот тысяч три людей загнали на эту долину, не оставили ни есть, ни воды – ничего, кругом оцеплено всё эсэсовскими подразделениями. И на ночь оставили. Представляете? Мы сил не малы, мы пройшлы вже километров 15 пешком и загнали нас сюда. Сядэшь – мокро робиться. От слабости падаешь, засыпаешь, а на утро не просыпаешься. А утром лежат и вже нэ встают. То очень страшно. И надо отдать должное: два самолёта американские обнаружили нас – мы вси в полосатий форми, обнаружили и быстро улетали – через минут 20-30 снова прилетали.

Немцы знали, що вси мы здохнем на цёму болоти. И тут они побачилы, шо их обнаружили, кинули нас и ушли! А мы остались одни в Тироли, голодни, страшни и змучени.

Ну тут, я вам скажу, тоже страшнэ началось – грабёж немцев, котори там жили.

УА: Що було в Радянському Союзі?

ВШ: На Советский Союз вернувся я. Пишов учиться. Отец – член партии, уихав за семьёй на Урал. Я, комсомолец, был арестован. Работал в военкомате, исторически честен, можна считать – патриот советского строя, поэтому мне паспорт дали. Никому не давали, а я получив паспорт, и поихав в Киев! На третий курс! И через год, в 46-м, закончив. Но колы я закончив и столкнувся с приёмом на работу – отут я поняв, шо такое советский строй.

Есть бланк и ты пишешь автобиографию. Но даже в этом бланке был вопрос – был ли ты за границей? Должен ответить – дэ був и шо там делав, кто с твоих членов семьи був. Я ж, дурак, всё это заповняв. И нидэ мэнэ на работу не брали. Тогда я поняв и начав лгать! Писал, шо був на оккупированной территории, работав на сахарном заводе, шо пришла советская власть у 43-м, я поступив учиться, закончив, и всё. Никто, видать, не проверяв это дело. И тогда только я получил работу, направывся в Болеховський солезавод инженером-техником. Но тут я столкнувся с другой вещью! Мэнэ, как патриота, так сказать, "свого" советского человека, образованного, сразу вербують у команду, которая работает по борьбе с бандэровцами.

Вот у Шустера була передача два месяца назад, и везде воны ссылались на бумажки, а я подумав, чому вы не позовёте человека, который там був, борьбу видел своими очима, видел, шо творила советская власть...

Ты должен был напысать заяву и поступить у колхоз, не хочешь – отак за голову, за волосы брали, и об стол; покуда не окровавлят – тогда и подписывай. И подписывали. Там в Болехове, Долине их называли "Банда Орлика". Це був отряд бандэровский, людей, которые воевали против немцев и против советской власти. Их поймали, застрелили. В лесу нашли блиндаж, шесть человек было застрелено.

А як узнать, хто воны? Советская власть должна знать. Вона была психологически очень сильно подготовлена. Знали, шо воны из этого района, завезли их у Долину и биля церкви застрелили! Скажить, яка мама выдержит, колы вона знает, шо если вона признается, шо то её сын, их всех отсюда моментально уберут.

Отут я подумав – какая жестокость! Кто ж так делает! Шоб на таких нечеловеческих чувствах выявлять, кто какую симпатию мае к советской власти. И вже на второй день их там и близко не было. Всю семью, всех вывозили.

За шесть километрив было наше пидшефнэ село – Танява, там я работав на заводе. Мы там тоже сталкивались с бандэровцами. В один прекрасный день на базаре в Болехове энкаведисты заметили блузки из парашютного шёлка на женщинах. Моментально кинулись туда в село! И начали спрашивать – дэ вы взяли цэй материал? И оказуется месяця два назад два парашютиста спустились. Воны ушли, их нихто нэ бачив, но люди побачилы парашюты большие, эти парашюты забрали, из них пошили себе блузки.

Шо советская власть делает? Вона всё село, до единого человека, окружила – на машины, на вокзал. Всё село було вывезено до единого человека – як корова языком слизала. И нихто не знает, дэ воны дилысь. Спрашивается – шо воны вынувати, шо воны пошилы соби блузочки?

Мэнэ не принимали на роботу, покуда я не начав лгать в автобиографии, и колы мэнэ послалы сюда в Болехов, я побачив, как относятся к людям – я сам столкнувся с неправдою, с ложью. Я побачив наскольно наша система отвратительна. И колы в Черновцах, уже работавши, я допустив недостачу на складе – мэнэ судили по статье "Злоупотребление служебными обязательствами"!

И прокурор спрашуе: "А дэ вы булы? Вы нэ булы в армии... во время войны". А я говорю: "... военкомат, концлагерь Дахау...". "А дэ вы работали?" "Самолёты ремонтировав". Вин говорит: "Ты же враг народа". Назвав мэнэ врагом народа. Я говорю: "А шо я должен був делать? Я ж не мог бы иначе". "Убежать". Я говорю: "Как я убегу? Лагерь окружён проволокой под током". – "Надо было кинуться на ток и убить себя и вы не были бы предателем Родины". Советская власть засудила меня на три года. Отак я пройшов ещё тюрьму. Черновицка тюрьма. Там я ше й отработав.

Я про политику не буду говорить вообще. Я хочу одну вещь только сказать, шоб вы, молодые, знали. Сейчас в Украине идет страшная борьба, борьба идеологии, а главное – борьба по уничтожению украинской нации, украинского народа. Вы даже не можете подумать, шо значит утвердить в Конституции наравне с украинским языком русский – это значит: для того, шоб уничтожить нацию, надо забрать её язык. И вин будэ забраный, если только это установится. А потеряв язык, народ теряет обычаи, свою веру и рассасётся.

В истории были финикийцы, такой народ – дэ вин дився? Вин рассосався после захвата Персии, бо потеряв свий язык! И такого народа нет! Отак и с Украиною – будэ какая-то Малорусь, смесь, винегрет... Но украинца нэ будэ! Поэтому, я не молодой, а вы взрослые, думайте об этом и заботьтесь о том, шобы сохранить украинский народ.

УА: А з Людою що трапилося? У вас була сім’я чи діти?

ВШ: Трое детей. Один в Новосибирске, способный, талантливый, витражист. Другая дочка у Вильнюсе. Третий в Черновцах. Вин уже на пенсии. Трое внуков. Люда умерла. 21 год, как она ушла.

УА: Ви більше не одружувались?

ВШ: Не. Але у мэнэ есть женщина. Я года два був один. Мужчина один начинает пить, я пить нэ хотив, бо знав: если начать пить – цэ вжэ всэ. Молодая женщина приехала с села, в нэи нэма квартиры, ничого, я предложив ей комнату, шото материальное, а главнэ – шо в хате будэ чисто. В неи дочка своя и я не один – я додому приду – в мэнэ двое молодых. Но это не жена моя.

Вот такая моя жизнь. У мэнэ есть ше дви мечты. Мэнэ нэ интересует, скилькы лет пройдэ, но я знаю – я должен дожить ещё до этих двух вещей. Первая моя мечта исполнилась. Прилетает с Америки в Москву самолёт, и с него сходит бывший посол Америки в Советском Союзе, Гариман. Я дывлюсь телевизор, а диктор говорит – этому человеку 89 лет. Но важно то, як вин ишов. Вин ишов стройно, нэ горбывся, лицо умного интеллигентного человека, и я думаю: Володя, запомни, такый ты должен быть в 89 лет. Я дождался.

Но есть ещё две мечты. Я дожив до их. Но их я нэ буду вам говорыты. Але я ше раз вам говорю: бэрэжить свою Батькивщину, бэрэжить свою нацию, иначе вы её потеряете – а это самое страшное. Жаль, шо мэни не 25-30 лет, я бы вернувся назад, мэнэ посадили бы через сутки [усміхається], алэ я нэ в молодости...

Присутні під час інтерв’ю: Михайло КЛЮЄВ, Зоя БУЙНИЦЬКА, Зоряна БОРБУЛЕВИЧ, Крістіна де Анжеліс, Василиса ШЕЙНІНА

Чернівецький місцевий осередок МГО "Міжнародний фонд "Взаєморозуміння і толерантність", м.Чернівці
5 липня 2010 р.


comments powered by Disqus